– Не веришь?
– Нет. Я уже ошибалась.
По его голосу Карис поняла, что Ферайн улыбается.
– Правда? – поддел он ее. – Ты ошибалась?
– Заткнись. – Она попыталась сдержать улыбку, но безуспешно. – О чем тебя Винола спрашивала сегодня утром?
– Ты же понимаешь, что она говорила по-торайгиански не просто так?
– Да, чтобы я ее не поняла.
– Очень проницательно. Рад, что ты это заметила.
– Ты казался расстроенным.
Он покачал головой:
– Не совсем. Просто был удивлен.
– Ферайн, расскажи, ну же…
– Меня обучали методике сопротивления на допросах. Тебе из меня ничего не вытянуть.
– А если я снижу проценты на мои командировочные расходы?
– Следующий твой ход – подкуп. Так что – пока нет.
Она насупилась и скрестила руки, хотя и не особенно расстроилась. Тень сидела напротив, невозмутимая и непринужденная. «С ним действительно все в порядке». Трудно было забыть слова Вухаса, но Ферайн казался таким спокойным, таким нормальным. Напряжение внутри Карис спало. «Если бы ему было больно, я бы это поняла. Я бы это видела».
– Можно вопрос? – спросила она.
– Еще один, ты имеешь в виду. Давай.
– Пока мы были… пока ты был у меня в голове… – Она помедлила, а затем продолжила: – Я видела всякое. Думаю, это были воспоминания. Твои воспоминания. Я не пыталась вмешиваться, но… но я не могла это контролировать. У тебя тоже было так?
Голова ее тени склонилась набок.
– Немного, – сказал он.
– Что ты видел?
– Хаеки в детстве. Мальчика, полагаю – Оборо. Твоего отца. Мирессу. Я не собирался поднимать эту тему.
Тревожно. Карис вздрогнула.
– Правильно.
– Это были лишь фрагменты.
– Нет, я… – Она развела руками. Не важно, он и так уже знал. – Мне просто интересно. Кто такая Илеша?
Ферайн испуганно вздрогнул.
– Ты видела ее?
– Она выделялась… среди других.
Почему-то этот ответ его позабавил.
– Она тебе понравилась?
– Что?
– Илеша была моей невестой.
Настала очередь Карис удивляться.
– У тебя была невеста?
– Почему это так тебя взволновало? Да, у меня была невеста, и я надеюсь, ты с ней познакомишься. А что это было за воспоминание?
Сцена слишком ярко врезалась в память Карис. Она почувствовала, как вспыхнуло лицо, и постаралась говорить небрежно:
– О, просто вы говорили о Торайге. Я чувствовала… я видела, что она тебе очень нравится.
– Да, это так. Мы были помолвлены, а через пять лет она разорвала помолвку. – Ферайн говорил с лаской в голосе. – Непреодолимые обстоятельства, хотя я тогда отказывался в этом признаться. Она хотела остаться в Элудии, мне нужно было уехать оттуда, а брак, когда живешь за сотни миль друг от друга, – не более чем пустые обещания. В результате ни один из нас не захотел удерживать друг друга. Поэтому мы расстались.
– Печально.
– И да и нет. Все равно, если бы она попросила, я бился бы за нее до последнего. Мы лучшие друзья.
Последнее заявление вызвало у Карис щемящую боль. Почему-то она не могла представить, что у Ферайна может быть друг, да еще и лучший, ведь однажды она глупо предположила, что его жизнь – зеркало ее собственной. Что он – дипломат-затворник, как-то так.
– Какая она?
Тень задумалась над вопросом.
– Особенная, – сказал он наконец. – Умная. Очень проницательная, все замечает. Решительная, быстрая, жестче и принципиальнее, чем о ней думают. Держит свое мнение при себе. Умеет заставить людей чувствовать себя комфортно, даже когда не надо этого делать. Щедрая до неприличия, совершенно нетерпима к дуракам. Ужасно готовит.
Карис впитывала все это, пытаясь сопоставить его описание со своим мимолетным впечатлением об этой женщине.
– Кажется, она тебя оберегала.
– Думаю, да, могла. Не то чтобы я этого заслуживал. Ты упомянула других. Кого еще ты видела?
Она подняла взгляд к потолку вагона. Воспоминания о той ночи спутались: одни проступали четко, другие расплывались. Святилище и тьма, вечеринка на Торайге. Вухас в своем кабинете, Винола с окровавленными губами.
– Женщина, седоволосая… – медленно проговорила она. – Она была привязана к стулу и смотрела в окно. Я… ты принес ей цветы, кажется. Красные цветы. С ней было что-то не так.
– Это моя мать.
Карис опустила глаза, услышав перемену в его голосе. Ферайн отвечал спокойно и открыто, в нем была та же редкая и непоколебимая искренность, которой она научилась доверять.