– Потому что мне важно, что ты думаешь. И потому что ты краснеешь.
Карис провела рукой по лицу.
– Ничего не краснею. И тебе не следовало рассказывать ей о Торайге.
– Все еще злишься?
Илеша дошла до конца улицы и, повернув на запад, к мосту, пропала из виду. Карис покачала головой.
– Знаю, я могу показаться… неразумной, – неохотно сказала она. – Мне просто… мне нужно верить, что Торайг поможет.
Тень на секунду прижалась к ее плечу, и она ощутила тянущий свет.
– Я знаю, – сказал он. – Так и будет.
Глава 40
Когда Карис вернулась в дом, Винола сидела внизу за столом на кухне и с рассеянным лицом доедала увядший салат. Книги лежали стопкой на разделочном столике. Нога аритмично постукивала по ножке стула.
Хотя отсутствие Хаеки бросалось в глаза, Карис не стала спрашивать. Ну и что, что благословенная морем расстроена? Неужели теперь ей придется делать вид, будто ничего не произошло, сидеть и придумывать новые письменные упражнения? Нет, Хаеки ясно обозначила, кому верна. Какое имел значение прилив гордости, который Карис испытывала всякий раз, когда ловила Хаеки на том, как она беззвучно произносит буквы на уличных вывесках, на витринах магазинов, на корешках книг? Какое ей дело до того, что Избранная Нульер стала чаще улыбаться, прониклась симпатией к Ферайну, иногда тихо напевала себе под нос, когда оставалась одна? Это было всего лишь иллюзией, баловством, а теперь все кончено. Так лучше – в итоге одним отвлекающим фактором, одним сожалением меньше. Карис оглядела кухню в поисках возможных источников соленой воды. Взяла две чашки со стола и вылила их остатки в раковину. Винола оторвалась от еды.
– Подруга Ферайна? – спросила она.
Карис уклончиво отмахнулась. Ученая вернулась к салату.
– Не срывайся на Хаеки, – сказала она. – Она в трудном положении, и ты это знаешь.
Карис вымыла чашки и поставила их вверх дном на решетку. Через кухонное окно она увидела Линдли и ее друзей – группу молодняка в яркой одежде. Компания расположилась на траве, некоторые пары прижимались друг к другу, положив головы другу или подружке на ноги или на животы. Они жевали оск, пили из темных бутылок. Один из них, парень с волнистыми каштановыми волосами и неприятно полуоткрытым ртом, стоял и жестикулировал, словно артист. Все выглядели нетрезвыми с большим перебором.
«Хотя бы Линдли получила то, что хотела». Карис наклонилась над стойкой. На подоконнике выстроились в ряд декоративные глиняные тыквы, до сих пор она не обращала на них внимания. Взяла одну – внутри хлюпнула вода. Нахмурившись, она опрокинула ее в раковину.
– Не знаешь, когда ждать Ревина? – спросила она, потянувшись за следующей тыквой.
– Нет.
Карис сполоснула тыльную сторону ладони и попробовала воду на вкус. Поморщилась. Точно: соль. Вот она, неоспоримая и чистая. Придется проверить каждую комнату в доме, и, несомненно, Хаеки припрячет еще сосуды, какие только сможет найти. Как в глупой игре в догонялки.
Кудрявый парень неторопливо подошел к сидевшей на траве Линдли, не переставая размахивать руками и декламировать. Он довольно комично похлопал ее по макушке. Остальные захихикали, а мальчик ухмыльнулся. Линдли посмотрела на него широко раскрытыми глазами и моргнула.
«Я никогда не вела себя в детстве так непонятно», – кисло подумала Карис. Хотя, по ее мнению, тогда возможностей было меньше, да и средств опьянения тоже. Ее жизнь в том возрасте казалась маленькой и ограниченной, а ее представление о кайфе сводилось к краже бутылки рифового вина из храма. Оглядываясь назад, она понимала, что это был всего лишь мелочный бунт: она перелила вино в пустую бутылку, наполнила храмовую бутылку уксусом, а затем разделила напиток с Хаеки и Оборо на пляже. Тогда этот жест казался таким важным, таким сильным. Она помнила, что серебристая сладость вина была не похожа ни на что, когда-либо ею испытанное, – вкус мира, до которого ей было не добраться. Все трое тогда затихли, впитывая напиток, слушая плеск волн на песке и свист ветра в расщелине. Оборо лежал рядом с ней, а Хаеки босиком ходила по мелководью. Никто так и не раскрыл ее преступления.
Все дело в Нульер. Вестница наверняка знала. «Неудивительно, что она меня невзлюбила».
Снаружи друзья Линдли перестали смеяться. По какой-то причине все они, словно завороженные, смотрели в пустоту над головой Линдли. Карис поставила на место последнюю тыкву, кожу покалывало. Эта неподвижность подростков казалась неестественной, жуткой, они совсем замолчали. На краю слуха у Карис раздался высокий скулящий звук.