Дороже всего обошлось рифовое вино. Напиток производили из сайкамитских медово-сладких серебристых кораллов, тех, что произрастали в заливе. Двести лет назад один из бывших городских Вестников разработал риф, превратив твердые кальцитовые заросли в лес съедобных, вырабатывающих нектар губок. Карис вынула из бутылки пробку и поставила вино на пол. Жидкость под стеклом клубилась бледным дымком.
Волосы на затылке зашевелились. Она чувствовала приближение Сабастера – по тому, как затрепетала Завеса, словно сердце маленького зверька. Карис скинула сандалии и стащила майку и шорты.
– Под контролем, – говорила она себе, – все под контролем.
Она взяла бурдюк с бычьей кровью и опустилась на колени внутри кольца из лепестков и бусин. Трясущимися пальцами никак не удавалось ухватить затычку. Наконец она выскочила с негромким «чпок». Закрыв глаза, Карис подняла сосуд над головой и опрокинула его содержимое себе на темя. Холодная кровь ручейками побежала у нее по груди и по спине, омывая ее кармином.
– Что за хрень?!
Карис едва не закричала. Слова прозвучали так громко, словно их произнесли в дюйме от ее уха. Она заозиралась, как безумная, но в комнате никого не было.
– Почему… почему ты в крови? – растерянно спрашивал Ферайн. – Где я? Это галлюцинация?
«Опять он».
Сердце бухало глухо. Почему она его слышит? Это плохо, очень плохо.
С подбородка капала кровь.
– Сабастер любит красное, – еле слышно произнесла она.
– Что?
На досках пола лежала ее тень. Тень двигалась, а Карис – нет. Руки у тени вскинулись, чтобы поднять себе волосы.
– Красное, – повторила она. – Красный цвет. Он доставляет ему удовольствие.
– Не понимаю, о чем ты. Это какой-то ритуал глашатаев смерти?
Нет, не совсем ее тень. Силуэт, казалось, плыл, раздавался в плечах, рос, а затем вновь уменьшался. Словно не в силах решить, чей он, кому он принадлежит.
– Он может появиться в любую секунду, – сказала Карис. – Что бы ты ни делал, не двигайся. Молчи. Понимаешь?
– Нет, вообще-то, ни единого…
– Заткнись, – прошипела она.
Лампа мигнула и погасла, в груди сделалось тесно. По комнате, взметая с пола лепестки, пронесся вихрь горячего влажного воздуха. Карис склонила голову и, едва не ломая пальцы, стиснула лежащие на коленях руки. От пола поднимался запах жженого сахара и машинного масла.
– Ты оказываешь мне честь, господин мой, – проговорила она сквозь зубы.
Сабастер был уже здесь. Восьмифутовое тело эфирита выгибалось, наподобие края чаши. Все три бледных лица, вялые, инфантильные, – одно на голове, другое на груди, третье в паху, – жили каждое само по себе. Остальную поверхность его тела покрывали матово поблескивающие сизые перья, крылья множества сотен птиц.
– Карис Эска… – прошептал он. Все три его лица говорили одновременно, но по-разному: первое боязливо, другое с угрозой, третье соблазнительно. От их негромкого хора воздух пошел рябью. – …Покорная моей воле.
Перья на Сабастере затрепетали. Карис хранила неподвижность и молилась, чтобы Ферайн делал то же самое. В прошлый раз, год назад, Сабастер уже призывал Карис, но за минувшее время она успела подзабыть тот страх, который охватывал ее, когда он был рядом с ней, сейчас это было скользящее чувство страха – как волны, лижущие песок, как легкая перемена давления. Рядом с ним трудно было дышать.
– Чем я могу служить? – спросила она.
Сабастер не ответил – казалось, его отвлекла бутылка рифового вина. Он вытянул тело вперед, чтобы рассмотреть бутылку поближе. Карис не шелохнулась, даже когда между ними оставалось всего несколько дюймов.
Эфирит заворковал.
– Это подарок, – натянуто пояснила она. – Скромное и недостойное тебя подношение, господин мой.
– Оно… лишено милости, – шепнул он.
– Да.
Пернатый саван раздвинулся, из-под него проглянула жуткая, клубящаяся и влажно поблескивающая тьма – толстые, по-змеиному шевелящиеся узлы плоти. Из живота эфирита высунулась пятнистая серая конечность. Никаких ногтей, каждый тонкий палец сужался в одно черное острие. С редкостным изяществом он поднял бутылку и убрал ее в глубину перьев. Послышался хруст стекла.
– Это мелочь, не более, – выдохнул он под хруст. – Но они закладывают свое семя и трепещут в ожидании рождения. Мы следим за ними, мы ищем. Мы… готовимся.