Пульсирующая вибрация, физически ощутимая тяжесть, наполнила кухню. Карис подумала, что флакон вот-вот лопнет в ее руке под действием сверхъестественной силы, но он оставался прохладным и гладким. Вестница усмирила ярость и спокойно заговорила:
– Тогда позволь признаться и мне. Это я сказала твоему отцу, что Оборо Эска собирается покинуть Боазу.
Секундное молчание. Хаеки резко ахнула и прижала руку ко рту.
– Через мою Избранную я уговорила твоего брата уйти, – продолжала Нульер. – Я знала, что есть только два способа заставить тебя вернуться в Боазу: смерть Оборо Эска или смерть Хаеки Маас. Скажи мне, правильный ли я сделала выбор, отступница? Твой брат погиб из-за тебя.
Ферайн приблизился к Карис. Она изо всех сил старалась сдержаться. «Не обещай ей ничего». Оборо, лежащий в храме, покрытый монетами, с чужим лицом, с кожей словно воск в свете свечей. Ее брат, уходящий под воду. «Не обещай ей ничего».
– Интересно, – прожурчала Нульер, – чья кровь окрасила бы твои руки ярче? Брата или подруги?
Оборо, толкающий ее в Покаянный пруд, свет, сияющий сквозь лицо отца. Карис закрыла глаза. За верфью, на крутом повороте, кулак двенадцатилетнего брата бьет ее по лицу, и потом его безутешные рыдания и ее уверенность в его любви.
– Что такое «последняя гавань»? – спросила она хриплым голосом.
Вестница выдохнула всего одно слово:
– Надежда.
Карис хотела швырнуть флакон в стену.
– Будь ты проклята! Надежда на что? Зачем все это было? Ответь мне.
Вода во флаконе оставалась невозмутимой, неумолимой, далекой, как океан.
– На возрождение Бхатума, – сказала Нульер. – Твоя тень хранит последнее семя. Надежда на наше возрождение таится в Ферайне, ожидая своего рождения.
Тишина. Слова Вестницы поглотил воздух. Хаеки и Илеша замерли, ничего не понимая. Карис чувствовала, как мир ускользает из-под ног.
– Нет, – сказала она, качая головой. – Никаких метафор, хватит…
– Я говорю открыто.
Снова тишина. Карис слышала биение собственного сердца. У ее ног шевельнулась тень.
– Семя… в прямом смысле? – спросил Ферайн. В его голосе слышалось смятение. – Ты хочешь сказать, что внутри моего тела что-то есть?
Нульер утвердительно хмыкнула.
– Семя, яйцо – какая разница, как это называется. Материя, из которой мы, Вестники, приходим в этот мир, потенциал, дремлющий до формирования. Да, он внутри тебя. Он был внутри всех твоих спутников, но выжил ты один.
– Значит, у всей посольской свиты были эти… семена?
Голос Нульер стал тише.
– Этого так долго ждали, так тщательно планировали. Оставшиеся семена были спрятаны, сохранены вне досягаемости врага до подходящего момента. Представьте себе: двадцать Вестников, чтобы вернуть то, что было утрачено. И в итоге их предали. Отступники раскрыли план, они выследили и перебили носителей семян, разбив моих сородичей о скалы. Всех, кроме одного. Мне оставалось только следить за ним.
– Что сделает это семя с Ферайном? – спросила Илеша. Ее лицо было холодным, взгляд темных глаз пронзительным. – Что будет с ним, когда родится Вестник?
Нульер вела себя так, словно вопрос был достоин презрения.
– Ничего серьезного. Мои сородичи не причинят ему вреда. Они будут сохранять его тело, пока не пожелают принять свой собственный облик. Для него это высокая честь, которая увековечила бы его имя в истории. Именно поэтому он был избран – его отец желал, чтобы сын вошел в число тех, кто принесет славу Вареслии. Но мало кто мог оказаться более недостойным этой задачи.
Ферайн был слишком занят своими мыслями и не обратил внимания на ее последнюю фразу.
– Я все еще не понимаю. Откуда взялись эти семена? – спросил он.
– Я уже сказала – хранились в единственном месте, недосягаемом для нашего врага.
– Торайг, – вырвалось у Карис.
– Да. На той бесплодной скале. – Вода во флаконе потемнела. – Семена были посеяны в Избранных, когда они туда прибыли. Затем моих сородичей должны были доставить в Элудию, где они будут рождены в тепле света Единой.
– Но посольская свита даже не высаживалась, – удивился Ферайн. – А у нас на корабле были строгие меры безопасности – когда же представилась такая возможность…
Он замолчал.
– Пусть люди Торайга и не знают истинной веры, – с оттенком удовлетворения ответила Нульер, – но они блюдут ритуалы.