Зал освещали дешевые зеленые лампы, выделяя слепящим пятном островок с кабинками посередине. Стены и потолок морщились вокруг разбросанных здесь и там небольших каналов, утопленных в их металлическую поверхность, крошечные оконца окружали полосы сверкающего дробленого льда. Карис не раз бывала в отделениях Чарпочты, и всегда тамошнее внутреннее убранство чем-то напоминало ей подводное царство: и цвета, и свет в них как бы рассеивались и рябили, а звуки странно отражались от стен. Частная почтовая служба возникла более ста лет назад, когда вареслийский Вестник даровал одному из своих любимых родов формулу, пригодную для мгновенной передачи писем на большие расстояния. Чары работали только тогда, когда солнце стояло в зените, и облагодетельствованное семейство тщательно охраняло секреты ритуала, что позволяло им драть заоблачную плату с любого, кому понадобилось воспользоваться их услугами. За время вареслийской оккупации отделения Чарпочты открылись в большинстве крупных городов Мерсии, но продолжали работать и после Резни и последующего подписания Соглашения о независимости. В помещении находились еще несколько клиентов, отправлявших или забиравших почту, но никто не обращал на Карис внимания. «Неоткуда Новой милости знать, что я здесь, в Мирессе». В поисках каких-либо признаков эфиритских чар она сквозь Завесу оглядела лица незнакомцев. Ничего.
– Я тебе прикрываю спину, – сказал Ферайн.
Карис хмыкнула про себя и подошла к свободной кабинке. Получать корреспонденцию через Чарпочту ей уже доводилось, а вот отправлять – ни разу. Выцветшая плашка над входом в кабинку указывала цену отправки – десять кретов за конверт. На эти деньги можно было две недели не голодать. Карис вошла внутрь.
У противоположной стенки внутри реликвария из тонкого слоя почвы росла орхидея. Ее лепестки, темно-лиловые по краям, а внутри снежно-белые, имели здоровый восковой блеск. Карис отсчитала деньги и бросила их в ящик у входа. Затем достала из кармана письмо Ферайна и на мгновение замерла, ощупывая загнутый уголок конверта.
– Ты волнуешься, понимаю… – начал Ферайн.
Карис бросила письмо в лоток под реликварием и задвинула его.
– Ты хочешь, чтобы я это сделала или нет?
– Просто пытался подбодрить.
Она приложила большой палец левой руки к похожему на язычок выступу на центральном лепестке орхидеи. Растение едва заметно потеплело, а затем внешние чашелистики сложились и поцеловали Карис кожу над ногтем. Внутри задвинутого лотка что-то щелкнуло. Формула приняла послание.
– Готово, – шепнула Карис.
Ферайн едва слышно вздохнул, затем издал робкий, неуверенный смешок:
– Прости. Это было… оно меня тяготило. Спасибо.
Его благодарность придавила искренностью. Карис убрала руку от орхидеи и вытерла большой палец о штаны. Кожу покалывало.
– Я же обещала.
С легким хлопком лоток под реликварием открылся. Внутри лежал новый конверт.
Карис нахмурилась и взяла письмо. Внешняя сторона, чистая и гладкая, не содержала никаких указаний на отправителя. Дешевая тонкая бумага. В прошлом, когда Новая милость пыталась завербовать ее в сайкамитскую Пристань, их корреспонденция всегда приходила с официальной печатью, но на этом конверте синел только стандартный круглый восковой штамп Чарпочты. «Маришка?» Вроде бы у Второго мэра нет никаких причин выходить на связь с ней сейчас, разве только что-то пошло не так. Карис снова перевернула конверт. Опасность ей не грозила; каналы Чарпочты не принимали ничего, кроме простых чернил, бумаги и воска.
Карис сломала печать.
Письмо внутри оказалось не от Маришки. Датированное пятью днями ранее, оно не содержало ни адреса, ни подписи, ни приветствия.
«Оборо умер. Проводы в следующую субботу».
– Карис? – окликнул ее Ферайн.
Она застыла в тошнотворном свете зеленых ламп. Пол ушел из-под ног.
Ее брат умер.
Глава 14
Карис сидела в одиночестве в самом темном углу гостиничного бара и таращилась на остатки эля. На столе перед ней лежало письмо. Плотно сложенное, но чернила проступали сквозь дешевую бумагу, и она все равно видела написанное. Аккуратный, отточенный, безликий почерк. Руки и ноги отяжелели. Двигаться не хотелось.
– Я сочувствую, – произнес Ферайн.
Разве она не должна остро ощущать грусть? Разве она не должна остро ощущать… что? Последний раз она видела Оборо, когда ей было пятнадцать. Сейчас ему тридцать один. Был тридцать один. Неизвестно, узнала бы она брата, столкнись с ним на улице, – почему-то она вообще не могла вспомнить его лицо, и от осознания этого ее обдало холодом. Голос – да, и походку, но не лицо. В ее памяти зияла пустота с контурами брата.