Выходец перестал скулить. Когда он снова заговорил, льстивый, жалобный тон сменился куда более зловещим:
– Почему он?
– Не разговаривай с ним, – резко вклинился Ферайн.
Словно испугавшись голоса тени, дымка шарахнулась еще дальше и зависла в дверном проеме.
– Это должен быть я, – сказал Оборо. – Я твой брат. Ты меня должна была впустить, а не его.
– Уходи, – прошептала Карис.
В мгновение ока выходец снова оказался рядом. На этот раз Ферайн был готов. Тень сшиблась с дымкой, и в месте их соприкосновения в воздухе расцвел красный туман, брызгами оседая на стенах. Оборо разъяренно взвыл, но Ферайн не отступал; тень раздалась вширь и вытеснила призрака на кухню. В сгустившейся тьме потерялся даже тусклый свет от плиты. Карис не видела, что там происходит, но ругань брата перекрывала шум бури, и голос его все больше отдавал паникой. Она понимала, что это не он, не настоящий Оборо, но от мучительных ноток в его голосе все равно накатывала холодная тошнота.
– Ферайн, оставь его. – Она, спотыкаясь, выползла из комнаты. – Хватит.
Он не слышал ее. Выходец просочился сквозь стену и исчез в потоках дождя, и тень погналась за ним, черной рекой хлынув через окно в передней. Карис двинулась следом. Она все никак не могла отдышаться и от страха туго соображала. Карис боялась, что проснется отец и потребует объяснений, а еще – что Ферайн навредит Оборо… который не Оборо, но голос-то все равно его…
Внезапно ее скрутило так, что дышать стало нечем, и она привалилась к стене, как пьяная. Грудную клетку наполнил ужасный холод.
«Он ушел слишком далеко», – догадалась Карис.
Ферайн превысил границу их совместных возможностей, Винолин эксперимент повторился. В глазах мутилось. Единая, как же больно! Хуже, чем тогда.
– Ферайн, – прохрипела она. – Назад, дерьма ты кусок!
Еще одно бесконечное мгновение жутчайшей боли, затем отпустило – тень вернулась. От облегчения мышцы обмякли, и Карис, опираясь на стену, сложилась пополам. Перед глазами трепетали язычки умирающего в плите пламени.
– Зачем ты… уходил? – прошептала она. – Зачем тебе это было нужно?..
– Он бы напал на тебя.
Противоестественный холод никуда не делся, легкие саднило при каждом вдохе. Голова шла кругом.
– Я оставила Сайкамит… – хрипло заговорила она.
– Карис?
– Я оставила Сайкамит. Свою жизнь и все, что выстроила за эти годы. – Голос ее окреп. – Бросила. Выкинула все к праху, а может, уже и Мерсию предала. И теперь я снова здесь, и мой брат превратился в гребаного выходца – и все из-за тебя.
Ферайн чуть отстранился.
– Ты же сказала, что на самом деле это не он. Ты говорила…
– Он уходил! – прорычала она. – Он уже уходил, Ферайн. Ты хорошо его напугал, незачем было гнаться за ним. Тебе просто хотелось ему навредить.
Карис говорила чересчур громко, не владея собой, выплескивая всю долго сдерживаемую досаду, которая в ней кипела. Она вернулась в спальню и захлопнула за собой дверь. «Слишком громко». Буря, конечно, заглушит, но…
– Ты так обо мне думаешь? – спросил Ферайн.
– Как я думаю? – В спальню ворвался ветер. Карис на деревянных ногах прошагала к окну и с трудом закрыла его. – Я тебя даже не знаю, так что это ты мне скажи, что я должна о тебе думать. Что ты всю дорогу меня использовал? Что ты считаешь себя таким ловким, таким хитрым? – Она возилась в задвижкой, не в силах себя успокоить. – Привязать Рассекатель было самой глупой ошибкой в моей жизни. Я жалею, что вообще наткнулась на тебя в Святилище.
Карис скорее почувствовала, чем увидела, как отпрянул Ферайн. Призрачный вес тени словно на секунду потяжелел, будто та потеряла равновесие. Затем послышалось насмешливое фырканье.
– А ты никогда не думала, что я тоже могу об этом жалеть?
Дом содрогнулся от оглушительного и долгого громового раската. Карис стиснула зубы. Нагнулась, подхватила с пола одеяло, улеглась, накрывшись им с головой, и отвернулась к стене.
Снаружи непрерывно лило. Завывал ветер, гроза уходила все дальше в море. Простыни до сих пор пахли братом.
Глава 17
Дождь не переставал.
– Сегодня не выйдет устроить проводы, – сказал Дайон Эска. Всю бурю он крепко спал и суматохи, случившейся под его крышей, не слышал. – Море стихнет не скоро.
Карис кивнула, уткнувшись в оловянную кружку с местным травяным чаем. Они были на кухне, отец у окна, она за столом. Старая плита отбрасывала лужицу оранжевого света на необожженный кирпич очага. Серебристо поблескивали мятые горшки и сковородки, подвешенные на крюках к потолку.