И стоило ей ощутить эти силовые связующие нити, как она потянулась к ним своей волей и подцепила их. Тело Карис горело, с мозга словно оболочку сдирали, но дочь Боазы, воспитанная морем и пойманная в его сети, умела распутывать узлы. Связки ослабли, и, дернув изо всех сил, она разодрала тварь на части.
Завеса взорвалась. Зрение стерлось. Остался лишь жгучий, жутчайший холод во всем ее теле. Потрясенная настолько, что не было уже сил ни бояться, ни думать, она зависла в море ревущего света. И ни отойти, ни вернуться – ткань Завесы исчезла, а вместе с нею и всякое подобие порядка или какой-то системы. Сквозь нее хлестал чистый хаос. Она чувствовала, как ускользает сознание. Не имея ничего, за что можно ухватиться, она падала все глубже, все дальше от себя самой.
– Карис! – крикнул Ферайн.
Среди бури она различала угасающие желтые блестки разлагающегося конструкта. Даже распадаясь, он продолжал движение; его тело растянулось, чтобы накрыть ее. Отрезанная от мира, она наблюдала, как он надвигается.
Вдруг между ними возникла еще более темная тень. Высокая фигура в багровом мареве. Человек стоял лицом к ней. Видно было не очень, но ей показалось, что он улыбается.
– Прости, – произнес Оборо.
Тело отца оттолкнуло Карис назад, и конструкт поглотил его. Сила перебросила ее через ограду пруда. Уже коснувшись его поверхности, она увидела, как тварь расцвела алым. Затем вода сомкнулась над ней, чьи-то холодные руки ухватили ее и потянули вниз.
Глава 19
Огни, яркие, мигающие, вихри непристойной подкраски. Пруд кричал, Карис хотела слиться с ним в крике, но лишь задохнулась. Холодная вода заполнила легкие и взвыла уже внутри, громко требуя выпустить ее наружу. Карис тонула, тонула, тонула. Органы чувств по-прежнему разъедала Завеса, воздуха не было. Вместо этого ее тащило все глубже и глубже вниз, затягивало в Покаянный пруд.
Раздался голос – Ферайн, она все еще узнавала его, но, оцепенев в панике, не могла распознать слов. Цепочки пузырей устремлялись вверх, дыхание покидало ее. Тьма, свет, бунт синевы против золота, черного и оранжевого, тонули, тонули, тонули…
А затем внутрь хлынул воздух. Карис содрогнулась всем телом, и легкие опустели – вода пролилась на сжавшие горло руки. Гортань жгло, и все казалось и горячим и холодным одновременно. Она стояла на коленях, согнувшись пополам, и дрожала.
– Дыши! – Голос Ферайна звучал лихорадочно, ни капли привычной сдержанности, так непохоже на него. Слух наконец вернулся, она даже разбирала слова. – Давай, прах тебя побери, дыши!
Новый приступ удушливого кашля, снова вода, и вскоре получилось вдохнуть. В груди резануло, как бритвой.
– Ферайн, я сполза́ю, – выдохнула она. – Завеса… мне не выбраться. Она везде, я не могу…
– Сосредоточься на мне. Никуда ты не денешься, Карис, просто сосредоточься на мне.
Не за что держаться. Кроме собственной тени. Все было тьма и все было свет, но где ее тень, она знала. Ферайн заякорил ее в этом мире на тонкой нити – единственная точка определенности в клубящемся тошнотворном хаосе.
– Вот и все, – сказал он. – Я здесь, рядом.
Она чувствовала Ферайна, едва уловимый вес его присутствия. Тень легла ей на плечи, близкая и напряженная.
– Останься со мной, – сказал он. – Теперь все будет хорошо.
– Мой… мой брат, – пролепетали онемевшие губы.
– Ты ничего не могла сделать.
Карис сосредоточилась на собственной тени, звуки вокруг нее стали тише. Кошмарно скользкая гладкость мира ослабла, взрывы света уступили место более привычной темноте. Завеса оставалась открыта, но уже получалось оторваться от нее и с болью и мукой, дюйм за дюймом подтягиваться обратно к своему телу. Дыхание выровнялось.
– Где я? – шепнула она.
– Не знаю.
Коленями она стояла на мягком. Песок. Карис зарылась в него пальцами. Ей по-прежнему казалось, что она под водой или подвешена в чем-то среднем между водой и воздухом. Каждый жест встречал небольшое сопротивление, легкое давление на кожу. Дышать это не мешало. Карис подняла голову. Темнота и ничего больше.
– Где бы мы ни находились, все странно, – подал голос Ферайн. – Не пойму, есть ли здесь край.
Карис вновь опустила голову и закрыла глаза. Она все еще чувствовала себя не до конца оправившейся, как будто тело ее собрали кое-как на живую нитку и оно того и гляди развалится.
– Это часть Святилища Нульер, кажется, – негромко пояснила она. – Она здешняя Бхатума, Владычица соленых вод и морских ежей. Мы бросали грешников в пруд, а она их судила. Когда я была маленькая, утопили двоих. Храмовых воров. О них запрещено говорить.