– Ты наговорила достаточно, – четко и негромко произнесла Карис. – Оставь его в покое.
– Да как ты смеешь…
– Раз он твой родич, дай ему выбрать самому. Захочет – попросит тебя о помощи.
Нульер зашипела, но не торопилась нападать. От усилий сдержать гнев по телу ее прокатилась дрожь, но, когда она снова заговорила, тон у нее был шелковый и умиротворяющий:
– У меня и в мыслях не было давить на тебя, Сын Ночи. Ты предпочитаешь обдумать положение?
– Отпусти Карис, – едва слышно отозвался Ферайн.
Возвращение на поверхность совершилось быстро и безболезненно. В глазах у Карис потемнело, по коже заструилась вода, возникло ощущение стремительного движения. А потом свет. Карис разбила зеркало пруда. Над головой в темно-фиолетовом небе стеклянной крошкой сверкали звезды. Она втянула носом воздух – обычный, холодный воздух… и тут Хаеки со сверхъестественной силой выдернула ее из воды. Они были одни. Ни конструкта. Ни отца. Ни Оборо. Внизу грохотали о берег волны.
Внезапно все показалось нереальным – все, что здесь произошло. Хаеки ворчливо поинтересовалась, не ранена ли она, Карис начала отвечать, что с ней все в порядке, да передумала и покачала головой. Она жива. Ей вообще не следовало возвращаться в Боазу, но она жива.
– Мне холодно, – сказала она. – Я иду на ферму.
Ферайн молчал. Когда они двинулись по серебристой тропе вниз, к дому, тень, вопреки законам природы, бежала впереди, наперегонки с последним синюшным отблеском дневного света.
Глава 20
В деревню они пробрались тайком еще до рассвета. В воздухе разливался редкий, почти невозможный покой, волны мягко лизали берег. Ясный день. Чайки и бакланы кувыркались в вышине над утесами, и их резкие голоса разносились далеко-далеко.
Храм стоял запертый, но стоило Хаеки прикоснуться к дверям, как они открылись вовнутрь. До прихода Ане с ежедневными ритуалами оставался примерно час. Карис гадала, как отреагирует жрица, обнаружив, что храм стоит нараспашку, а Оборо исчез. В другой раз подобная мысль ее бы повеселила, но сейчас это вряд ли имело значение.
Вдвоем они пронесли смертное ложе с телом по пустой улице, спустились к набережной, а оттуда двинулись к доку. У Хаеки имелась небольшая рыбацкая лодка, они подтащили суденышко к воде, затем пристроили в него тело Оборо. Трудная, тяжелая, неудобная работа. Обычно мертвых отдавали морю всей деревней, но их двоих было вполне достаточно. Карис трудилась молча. Она зашла по бедра в теплую воду, подтянулась и с плеском перевалилась через борт, пока Хаеки удерживала лодку на месте. Оборо лежал рядом с ней, ложе краями опиралось на сиденья. Она помогла забраться подруге, потом они обе взялись за весла и погребли по темно-синей воде.
Говорили мало. После вчерашнего Хаеки заночевала на ферме, ее присутствие одновременно успокаивало и казалось непривычным. Знакомые вещи выглядели иначе, если на них смотрел кто-то еще. Когда Карис предложила подруге идти домой, та притворилась, будто не слышит, и Карис, слишком усталая, чтобы препираться, стянула с себя мокрую одежду Оборо и ушла спать. Хаеки осталась на кухне.
Где-то ночью Карис проснулась от звука закрываемой двери. Она хотела подняться в полной уверенности, что это отец проверял деревья и теперь идет в дом. Ферайн тихо заговорил:
– Все в порядке. Хаеки с час назад уходила и только что вернулась обратно.
Дверь спальни была чуть приоткрыта. В щелку Карис видела, как Хаеки греет руки над плитой. Волосы у нее опять блестели от воды, хотя дождь давно прекратился.
– Ложись, – произнес Ферайн.
Когда Карис проснулась снова, Хаеки по-прежнему сидела на кухне за столом и ела лепешку, намазанную сдобренным гвоздикой айвовым вареньем из кладовой. В доме было тепло и уютно, снаружи темно и тихо. Кода Карис вошла, Хаеки подняла на нее взгляд.
– Поможешь мне проводить Оборо? – спросила Карис. – Чтобы только мы вдвоем?
Хаеки кивнула:
– Звучит разумно.
Мерные взмахи весел над водой и тихий плеск волн о борта лодки убаюкивали мысли Карис. Сосредоточиться получалось только на одной задаче за раз. Стоило мысленно вернуться к отцу, или Нульер, или Ферайну, как чувство реальности начинало ускользать – безумие Завесы подбиралось все ближе, и страх удушливо сдавливал грудь. Все это подождет, все подождет. Потом она все распутает, но не раньше, чем проводит Оборо. Она то и дело поглядывала на него, но лицо брата принадлежало уже кому-то другому, чужому и успокоенному. Сахар на губах брата инеем искрился в лучах рассвета, и на миг ей удалось поймать отблеск того человека, которого она помнила.