– В этом нет необходимости, – торопливо перебил Ферайн. – Ты правда в силах помешать конструктам выследить нас?
Нульер, казалось, немного успокоилась. Осадок улегся.
– Правда, – пробулькала она. – Пока рядом с тобой моя благословенная морем, мертворожденные дети узурпатора ни за что не найдут тебя. Воля моей Избранницы – моя воля, и она будет тебе служить.
– Хаеки никому не служит, – отрезала Карис.
– Почему ты называешь конструктов «детьми»? – Ферайн скользнул ближе к фонтану. – Хаеки тоже называла их «несостоявшимися детьми». Что это значит?
Вестница испустила влажный хрип.
– Это самое страстное и несбывшееся желание врага. Брошенные на полпути твари, недоразвитые чудовища. Самое малое, что в моих силах, – отвести их внимание. Тебе не нужно их больше бояться, сын…
Жгучая боль пронзила голову Карис, и видимый мир потонул в белой вспышке. Она схватилась за голову и покачнулась. Смутно доносился голос Ферайна, резкий от гнева и тревоги, и протестующий голос Нульер в ответ. Прерывистый вдох, и мир снова прояснился. Зрение вернулось.
«Сабастер».
Ярко освещенный двор приобрел вдруг кислотные оттенки. Она чуяла сладковатый запах разложения, ощущала его во рту.
– Что с тобой, Карис? – Хаеки шагнула к ней.
Сердце бухало в ушах. Разбухший язык с трудом ворочался во рту. Карис сглотнула.
– Ничего.
Хаеки перевела взгляд на Винолу. Ученая замерла, прижав ладонь к губам, белая как бумага.
– Может, эта формула…
– Я же сказала, что ничего особенного. – Голос слушался плохо. – Вы обе тут ни при чем. Встретимся позже, в «Ораго»…
– Карис, – шепнула Винола.
Не обращая внимания на торайгианку, Карис пересекла двор и подняла с травы фляжку с кровью. Винола вздрогнула. Карис продолжала идти, не смея оглянуться, не желая видеть Хаеки. Солнечный свет пульсировал в такт дыханию. Прочь со двора, под открытое небо – впереди амбары и склады, воздух слишком теплый и неподвижный. Фляжка в руке у нее сделалась скользкой от пота.
«Слишком рано».
Надо найти тихое, безопасное место. Еще нужен подарок, нужно что-то красное. Нужно больше времени. Быстро шагая, натянутая как струна, она добралась до первого склада, и тут высокие стены поплыли у нее перед глазами. Ничего, нет ничего, что пригодилось бы сейчас. Слишком рано.
– Расскажи мне, что происходит, – попросил Ферайн.
Карис проковыляла еще несколько шагов, свернула за угол, и ее вырвало. Грудь ходила ходуном, и пришлось нагнуться, упершись в стену. Рассадила кулак о грубую кирпичную кладку. Снова вырвало.
– Слишком рано, – выдохнула она.
Тень вытянулась на стене перед ней.
– Что «слишком рано»?
Карис покачала головой.
– Скажи, – не отставал он, – это из-за Сабастера?
– Вызовы никогда не поступают так часто. – Ее голос превратился в хриплый, лихорадочный шепот. – Никогда. Еще слишком рано. Так это не работает.
– Дыши глубже, Карис.
Она сильнее прижалась к стене, обдирая кожу. Тело била крупная дрожь.
– Нет, послушай меня. – Ферайн говорил тихо и настойчиво, со сдержанной яростью. – Сделай вдох, выдохни, а затем послушай. Ты не знаешь, чего хочет Сабастер, но знаешь, как его успокоить. Верно?
Карис крепче стиснула фляжку Винолы.
– Верно? – требовательно переспросил он.
– Да, – выдавила она сквозь зубы.
– Ты знаешь, как ему угодить, знаешь, о чем он думает. Чего бы ему ни пришло сейчас в голову, это остается неизменным. Тебе страшно, но ты не беспомощна, ты не одинока, ты переживала и кое-что похуже. Я видел, на что ты способна. Ты умеешь ладить со своим хозяином.
Во рту стоял едкий привкус желчи. Получилось глубоко вдохнуть, и шум в голове сделался медленнее и звучал не так оглушительно.
– Да, – повторила она.
Воздух задрожал.
Карис подняла голову. Окна складов, расположенных дальше по улице, давно вышибло ветром. В щелях потрескавшихся крыш стаями гнездились жаворонки, но вокруг не было никого, ни шума, ни какого-нибудь движения. Утерев губы, она заставила себя выпрямиться.
– Что это? – спросил Ферайн.
Карис молчала. Пыльная мостовая в конце улицы замерцала, словно в горячем мареве. Затем начала прогибаться, булыжники с грохотом посыпались от краев к центру.
Сердце сжалось.
– Это не вызов, – произнесла она глухо. – Это Призыв. Он тащит меня к себе.
Реальность искажалась, земля плавно расступилась, точно мягкая плоть под острым клинком. У перекрестка вниз уходили ступени лестницы. Каждая ступень отливала насыщенным, глянцево-красным цветом, отполированным до полупрозрачной яркости. Солнце потускнело в безоблачном небе.