Аванзал сочился алым. Казалось, сам воздух пропитан этим цветом – светящаяся дымка, густая и в то же время прозрачная. Стены зала бесконечно ветвились, не меняя острых, угловатых форм, и непрерывно двигались, словно шестеренки в колоссальном механизме. Раздвигаясь и сходясь снова, они монотонно повторяли: «Милость – наша, милость – наша, милость – наша». Слова не принадлежали ни одному из известных Карис человеческих наречий, но она все равно понимала. Пол из гладкого красного стекла блестел от влаги. Она пересекла зал, стена перед ней расступилась и пропустила ее в хранилище трофеев Сабастера.
Карис никак не могла взять в толк, зачем эфирит хранит трупы Бхатума. Ей это казалось некой формой извращения. В его ворковании над мертвыми Вестниками не было ничего откровенно чувственного, но чем-то это напоминало жутковатое состояние возбуждения.
Прекрасная Бхатума – самая крупная и ценная добыча в коллекции ее хозяина – лежала среди трофеев, медленно сочась желтым ихором. Раздутые части ее тела висели в воздухе или крепились к стенам и полу, и все это жуткое зрелище соединялось блестящими натянутыми полосами сухожилий. Лицо Вестницы, то самое лицо, что преследовало Карис в кошмарах почти десять лет, после смерти выглядело безмятежным – размерами под стать телу, с наполненными лунным светом глазами шириной с человеческое предплечье.
У Карис сдали нервы, она остановилась и чуть слышно вскрикнула. Виной тому были глаза Вестницы, те самые серебристые глаза на идеальном лице. Глаза, которые не казались мертвыми, ибо по-прежнему двигались. Их взгляд блуждал по залу, безучастно созерцая то, что осталось от тела. Не моргая. Он миновал Карис, ее не заметив.
Карис впилась ногтями в ладони. Бхатума мертва. К каким бы ухищрениям ни прибегал эфирит, чтобы сохранить и оживить труп, души там уже нет. Это… марионетка. Карис вспомнила, что не дышит, и продолжила путь, не поднимая головы и глядя прямо перед собой.
Сабастер ожидал в дальнем конце хранилища. При ее приближении крылья, покрывавшие его тело, раскрылись веером и затрепетали. Нижнее лицо разинуло рот в беззвучном возгласе.
– Карис Эска, – выдохнул он. – Вассал моей воли.
Он был не один. За спиной у него зависли в воздухе еще два эфирита, поменьше ростом и ярче видом, но другого обличья. Карис не посмела на них взглянуть, она опустилась на колени, откупорила флягу с кровью, полила себе на руки, затем на голову. По лицу и по спине потекла холодная темная жидкость.
– Повелитель, я недостойна, – произнесла она в поклоне. – Я была не готова к такой чести.
Голос не подвел, она говорила спокойно. Карис облизнула губы. Маленькое чудо, хотя в горле и пересохло.
– Тебе предстоит свидетельство. – Гулкий хор голосов Сабастера приблизился. Карис застыла как вкопанная. – Моя воля, мой выбор – это должно быть измерено.
Никогда прежде она не слыхала, чтобы эфириты наблюдали, когда кто-нибудь осуществляет Призыв. Ситуация складывалась необычная, и Карис не понимала, как себя вести.
– Чем я могу служить? – обратилась она к гладкому, сияющему полу.
Сабастер, не говоря ни слова, облетел вокруг нее. Проверка? Вряд ли. Поведение хозяина, казалось, изменилось: он трепетал и дергался, и сквозь пелену его крыльев доносились ровные, ритмичные щелчки.
– Будь свидетелем моей воли, – прошептал он. – Ты свидетель.
Да он нервничает, осознала Карис, и вздрогнула, когда что-то легонько потянуло ее за волосы. Сабастер навис над ней и подцепил заостренными кончиками пальцев окровавленный локон. Карис стиснула зубы, чтобы не заорать. Эфирит крайне редко к ней прикасался. Кожей головы она чувствовала, как пульсируют чары в его теле. Он потер захваченный локон в руке, словно проверяя, каков он на ощупь. Или… или чтобы подбодрить ее? У Карис закипело в мозгу.
– Она достойна, – произнес эфирит. – Карис Эска, первая среди моих вассалов. Моя воля – ее воля.
Он резко дернул ее за волосы, заставив вскинуть голову. Карис невольно ахнула. Вероятно, Сабастер не собирался причинять ей боль, – похоже, он просто забыл разжать пальцы. Скользя по полу, эфирит двинулся к телу Бхатума.