– Вы когда-нибудь умирали от голода? – Голос Карис был тих. – Когда очень сильно хочется есть?
Никто из них не ответил. Ферайн юркнул к Карис под бок, тень чернела на залитых лунным светом камнях. Она не разговаривала с ним с тех пор, как царство эфиритов выбросило ее между складами на окраине города. Вареслиец молча держался рядом, его присутствие почти не ощущалось.
– Наверное, до Мирессы я не знала по-настоящему, что такое голод. И холод. – Она указала на опору на восточном берегу канала. Руки Карис были в засохшей крови, под ногтями чернело. – Однажды, когда сошел паводок, я нашла там дохлую птицу. В перьях кишели черви. Глаза ее побелели. Подарок Сваска, подумала я тогда. Птичка была немаленькая, и мне показалось, что у меня получится найти съедобный кусок.
Стоило взять мясо в рот, как она сразу почувствовала – что-то не так. Прогорклая кислятина. Но все равно продолжала есть.
– Я страшно проголодалась. В тот год никто вообще не подавал. Слишком он был благополучный – в трудные времена люди всегда проявляют больше милосердия, а урожай тем летом выдался отменный. Его, этот год, и называли поэтому золотым, было много зерна и денег. Миресса разбогатела, как никогда, но у меня не было ничего, и никто не хотел мне помочь.
Тогда она, трясущаяся от лихорадки, забралась в нишу под мостом. Горящая, больная, несчастная. Яд проник внутрь, и она не могла его выплюнуть. Ей снилось, что рот у нее набит перьями, потом она проснулась, почти обезумев от жажды, и по-собачьи лакала прямо из реки. В бреду она не понимала, сколько прошло времени: сначала день, потом ночь, и тени под мостом приобрели тошнотворный оттенок. Она спала, видела сны, проснулась. В тот момент у нее мелькнула единственная ясная мысль: «Это меня убьет».
– Избавиться от гадкого привкуса никак не удавалось, – рассказывала она, глядя на речное русло. – Я помню его до сих пор. Никакой воды не хватит его смыть.
Но она выжила.
– Мне так жаль, – приглушенно проговорила Винола.
– Работы я тогда найти не могла. – Карис не обернулась. – Она была, но только не для меня. Полтора года я кое-как сводила концы с концами – до той зимы. Я понимала, что не переживу ее. Никто не придет и не поможет. – Пальцы ее так крепко вцепились в поручни, что костяшки их побелели. – А я хотела жить.
Это был осознанный выбор. Она заставила себя выбраться из-под моста и решила: хватит. Так больше нельзя.
Друзей в городе у нее не было, но тем не менее она слышала о детоубийце. Это был скандал: вареслийца обвинили в убийстве собственного восьмилетнего ребенка. Когда мужчину арестовали, он обратился за помощью к глашатаю смерти в обмен на вознаграждение. Своей гавани в Мирессе не было, магистратский суд запросил услуги святого из Сайкамита, но их ходатайство отклонили. Всеми забытая, Миресса лежала в стороне от главных путей и была слишком близко к границе. Овчинка выделки не стоила, тем более у Новой милости имелись куда более важные цели.
В итоге Карис сама, спотыкаясь, доковыляла да станции Шелкессы, разыскала представительство Новой милости и потребовала обратить себя в новую веру. Управляющий отказался вызвать представителя для проведения обряда, но она вернулась на следующий день. И на следующий. Пассажиры морщились, косясь на полумертвую от голода бродяжку, и крепче прижимали к себе баулы. Ругались под нос, но прямо никто на нее не взглянул. На четвертый день прибыл служитель, чтобы провести аудиенцию.
Ритуал для привлечения внимания эфиритов был прост и формален. Карис отвели в заброшенный караван-сарай на окраине города, где служитель (сам он глашатаем смерти не был) объяснил ей, что надо делать, и снабдил необходимыми ритуальными предметами. Он ни разу не попытался предостеречь новенькую или отговорить ее от рискованного шага. Позже Карис возненавидела служителя за это – за скучающее, бездушное безразличие. В тот раз она просто повторяла за ним метафоры и раскладывала металлы и порошки так, как он говорил. Он не остался проследить за остальным ритуалом – только велел доложить Новой милости, если переговоры пройдут удачно.
На ее зов откликнулись четверо эфиритов, но трое вмиг испарились, стоило им увидеть Сабастера. Тот просочился в помещение, и у Карис при виде него кровь застыла в жилах. Она едва концы не отдала, ощутив всю тяжесть совершаемого выбора, и впервые по-настоящему осознала, насколько все это мерзко. Сабастер назвал условия соглашения, предложил контракт, и Карис заколебалась. А затем приняла все. Эфирит преобразовал ее, и она сделалась глашатаем смерти.