Я говорил, скорее, даже размышлял вслух. Идея остаться в главном поселении древлятичей мне не нравилось. Не видел в этом смысла. То поселение было словно бы ключом к земле, что занимали древлятовичи. Если кто и придет сюда мзду брать, то только через бывших извергов. Не потому-то ли им и позволили строиться в тех местах?
— Я соглашусь быть головой рода. Но у меня будут свои правила. И жить здесь я не стану. Поселение бывших извергов находится ниже по течению. И, если кто-то будет приходить для того, чтобы пограбить, то обязательно пройдет через те земли. Я буду там защищаться. И если уж проиграю, то вы сможете сказать, что это изверги ваши сопротивлялись, но не вы, — сказал я и с нескрываемым пренебрежением посмотрел на отца. — Это всем людям будет по душе?
— Брат, ты собираешься биться со степняками? — до этого сидевший тихо и не проронивший ни звука, с горящими глазами, спросил меня мой младший братишка.
Вот к Третьяку я сразу относился как-то душевно. Чувствовал даже родственные чувства к этому парнишке. Так что сейчас невольно улыбнулся.
— Отвечай! Но подумай еще раз! — потребовал отец. — Я не хочу потерять еще одного сына.
— Да, я буду драться со степняками, даже если меня не изберут главой рода. Если иным хочется позора и унижения, то я другой. Я уже бил степняков, могу сделать это ещё раз, — решительно говорил я.
Отец качал головой, мать осуждающе смотрела, но молчала. Сестрица, которая тоже сидела за столом, была вроде бы безразлична к тому, что здесь происходит и о чём говорят. Она больше смотрела на еду и отца, чтобы он начал есть и тогда можно всем остальным столоваться. Сестрица была пухленькой. Братишка всё так же с огнём в глазах смотрел на меня.
— Без совета родов тут не решить. Если ты станешь главой рода, ты сможешь взять сильных мужчин из древлятичей и с ними сопротивляться болгарам, или кто в этом году придет им на замену. Но другие рода в таком случае, чтобы не испытать гнев кочевников, могут прийти за тобой и потребовать тебя у родичей, — описывал мне расклады отец.
— Тогда я прошу тебя о помощи, чтобы собрать этот совет. Сколько дней для этого потребуется?
— Не менее двух седмиц. И то соберутся не все: верхние словене, что от Буга до Днестра, нижние, дунайские, не придут, — сказал мой родитель.
— Тогда пошли к людям, и пусть объявляет меня главой рода, и надо начинать действовать. А если будем только обедать и рассуждать о том, что можно сделать, а что нельзя, то придут болгары… — сказал я.
Как-то мне непривычно думать о том, что болгары враги. Вот вроде бы же славяне, родственные нам. Я даже не сразу вспомнил о том, что болгары на самом деле — это название кочевого народа, который то ли объединился с некоторыми славянскими племенами, то ли покорил их. Но получившееся сообщество взяло имя именно кочевников.
— Так боги распорядились, — пробурчал отец, оправдывая свое согласие со мной сверхъестественными силами.
Очень удобно так перекладывать ответственность.
Через три дня я был в том поселении, которое теперь собирался назвать Острогом. Странно, но такого слова у нынешних славян нет. Городить, ограждать — это есть, а вот «острог» нет. Между тем я назвал строящийся городок этим названием, не предполагая нарицательно имя, но оно тут же разлетелось среди всех остальных.
За пять дней, которые я пробыл на поселении Годном… да, вот так я его назвал, исходя из того, что первый дом на этом поселении построил как раз-таки мой дед, имя которого было Годный. Так себе, конечно, фантазия у моих предков на имена: если не Годный, то Годята. Так вот, за пять дней я, как заправский политик, вел переговоры, выслушивал глав семейств, объяснял свою позицию.
Воевать, на самом деле, люди хотели. Но… Они не хотели проигрывать войну. Кто же хочет⁉
— Не лжа в том, что ты от себя с пришлыми биться будешь, а не от рода? — именно этот вопрос и был тем, который решал все.
Но а что делать? Если не хотят сражаться, пусть тогда снабжают. Кому-то война, кому-то кормить воина — это нормальный общественный договор.
— Как ты? — спрашивал я у лежащей Бледы.
Конечно, сразу же, как я прибыл в Острог, я направился к девушке.
— Хорошо. Боги не захотели принять меня, значит, буду жить долго, — пусть и дрожащим голосом, но быстро и без промедления говорила моя пациентка.
— Дочь! — сказал мой будущий тесть, входя в небольшой дом.
Здесь, на лавке, на которую наложили сена, и лежала Бледа.
Он прибыл со мной и некоторым образом представлял общественность. Нужно же людям узнать, что это за такое новое поселение возникло. Как воевать, так нет. Как полюбопытствовать — всегда.