Смешная штука наш мир! Есть условный Джек, например. Честный американский работяга, семьянин и христианин. Джек не забывает здороваться с соседями, ходить в церковь по воскресеньям и вообще являет собой образцового жителя сообщества. И тут раз — приходит Джеку в голову идея начать ходить по кварталу с ирокезом и в кожанке с шипами. Соседи тут же сойдутся во мнении, что Джек полностью сошел с ума, и от греха подальше будут держаться от него подальше. Но, если так радикально поменяет имидж условный миллиардер Генри, подкрепив его парочкой юридически для себя безопасных скандалов в газетах, кое-кто, конечно, покрутит пальцем у виска, но остальные непременно сочтут это «милой причудой известного бизнесмена и филантропа», а как вариант так и вовсе возведут необычный «лук» в статус последнего писка моды. Даже поговорка специальная про такое есть — «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».
Глава 4
Рубанув дыню катаной шестнадцатого века — японская культурно-историческая ценность — я одной частью мозга отметил почти идеальный удар — большего «пополам» можно было бы достичь лишь с линейкой и специальной машиной для рубки дынь — а другой продолжил изливать негодование:
— Ворьё! Проклятое, лишенное чести, озабоченное лишь своим бездонным карманом, ворьё!
Лакей Петька с закаменевшим лицом — он же профессионал! — убрал половинки дыни с ничуть не пострадавшего серебряного блюда и заменил их дыней целой.
— Грязные, алчные твари! — я рубанул снова. — Исторический момент, первая с Античности настоящая Олимпиада, а они две трети бюджета спёрли!
— Невероятная наглость, — поддакнул сидящий на стуле у стены Остап.
Бедолаги-греки в белых халатах и колпаках (потому что вымещать стресс я пришел прямо на кухню резиденции греческого короля) с напуганными рожами стояли у стены противоположной, опустив глаза в пол и очевидно молясь про себя. Да ладно, просто дынек к полднику нарежу — нафиг вы мне нужны?
— Это не наглость — это сраная демократия и отсутствие крепкой руки на горле грёбаных популистов и капиталистов! — поправил я секретаря и разрезал следующую дыню.
Блюдо снова не пострадало, но берегу я не его, а катану — хрупкая штука, из никчемного железа, просто выглядит круто, поэтому культовой железкой и станет.
— Велите заменить дыни их головами? — с веселыми искорками в глазах спросил Остап.
Повара издали синхронный, судорожный вздох.
— Не мои подданные, — горько вздохнул я и рубанул следующий плод. — Заметь — ворюг крышует целый Премьер! Господин Харилаос Трикупис с корнями врос в государственное тело, всю жизнь катаясь как сыр в масле, и вот его благодарность и преданность Греции! Тварь не только набивает карман, но и набирает посредством саморучно организованной авантюры политические очки, делая невинные глазки и напирая на неспособность вверенной ему добрыми греками страны организовать Олимпиаду! Это что, демократия⁈ Это что, добросовестное исполнение прописанных в Конституции премьерских обязанностей⁈
— Это — диверсия, Георгий Александрович, — квалифицировал «схему» Петька, убрав половинки и положив новую дыню.
— Это именно она! — я махнул катаной и подставил Петьке щеку — сок попал, надо вытереть. — Гнида с самого своего избрания визжал о том, что Греция-мол Олимпиаду не потянет, а когда добрые подданные лично возглавившего Олимпийский комитет Георга, поверив в своего короля и всем сердцем желая возродить прекрасную античную традицию начали засыпать Олимпийский Фонд пожертвованиями, Трикупис принялся «откачивать» их деньги себе и своим прихвостням в карманы, дабы иметь возможность принимать оскорбленный вид и говорить «я был прав»!
Дверь кухни открылась, и из-за нее выглянула светлая во всех смыслах головка моей валькирии. Оценив экспозицию, она сложила прочитанную мною двадцать минут назад папочку, последовавший за этим быстрый уход и такой интересный способ нарезать фрукты.
— Милый, обрушивать Высочайший гнев на фрукты такой легкомысленной железякой недостойно грозного северянина, — с ехидной мордашкой заявила она. — Я видела в одной из комнат весьма добротный цвайхендер, давай вооружим тебя им?
Ухмыльнувшись, я вытер катану о нашедшуюся на столе тряпочку, с приятным «шипением» стали о крепления убрал ее в ножны, бросил Остапу (секретарь поймал одной рукой, придав сценке кинематографичности — люблю, это у меня профессиональное) и в пару шагов добрался до целиком вошедшей на кухню Марго.
Взяв ее за руки, я посмотрел в любимые глаза:
— Ты пойдешь со мной и цвайхендером на штурм особняка ворюги-Трикуписа?