Кенникота нет уже второй день.
В доме страшно, и Кэрол убежала погулять. Было тридцать ниже нуля — слишком холодно, чтобы испытывать удовольствие. В открытых местах между домами на нее набрасывался ветер. Он колол, кусал за нос и уши, драл щеки, и она перебегала от одного прикрытия к другому, переводя дух под защитой какого-нибудь сарая или щита для реклам с измазанными клеем обрывками зеленых и красных объявлений.
Дубовая роща в конце улицы наводила на мысль об индейцах, охоте, лыжах, и Кэрол, миновав коттеджи, заваленные вдоль стен землей, выбралась за черту города, к ферме на низком холме, покрытом сугробами жесткого снега. В свободной нутриевой шубке и котиковой шапочке, с девственно свежими щеками, не изборожденными морщинами мелких провинциальных страстей, она казалась здесь, на этом унылом пригорке, так же неуместна, как красная птичка-кардинал на глыбе льда. Она поглядела вниз, на Гофер-Прери. Снег лежал сплошной пеленой от самых улиц до всепоглощающей прерии позади, и казалось, что во всем городе негде укрыться от непогоды. Дома были просто черными пятнами на белой равнине. Душа Кэрол содрогалась от этого пустынного безмолвия, а тело — от порывов ветра.
Она побежала назад, в лабиринт улиц, ее тянуло к желтому блеску витрин и ресторанов большого города, или в первобытный лес, где носят меховые треухи и держат в руках охотничьи ружья, или на скотный двор, где от овина идет теплый пар и шумно от кур и коров, но только не в эти тусклые дома с дворами, заваленными золой, не в эти проулки, покрытые серым снегом и смерзшимися комьями грязи. Обаяние зимы исчезло. В ближайшие три месяца — морозы могут продолжаться до самого мая — снег будет все грязнее, человеческий организм будет все слабее сопротивляться стуже. Кэрол недоумевала, почему почтенные горожане прибавляют к зимнему холоду холод своих предрассудков; почему они не согревают свои души свободным, легким разговором, подобно жителям Стокгольма и Москвы, которые ценят умную беседу.
Она обошла задворки города и осмотрела трущобы «Шведского оврага». Стоит сгрудиться трем домам — и один из них всегда будет трущобным. Кларки хвастали, что «в Гофер-Прери не найти такой бедности, как в больших городах; работы по горло, благотворительность не нужна, и не преуспевают, только растяпы». Но теперь, когда сорвана маска из летних листьев и травы, Кэрол увидела нищету и угасшие надежды. В лачуге из тонких досок с толевой крышей она увидела прачку, миссис Стейнгоф, работавшую в клубах серого пара. Во дворе ее шестилетний мальчуган колол дрова. На нем была изодранная куртка и синеватый, цвета снятого молока шарф. Из рваных красных варежек выглядывали потрескавшиеся ручонки. Он то и дело дул на них и равнодушно всхлипывал.
Семья недавно прибывших финнов устроилась в заброшенном хлеву. Восьмидесятилетний старик собирал кусочки угля вдоль полотна железной дороги.
Кэрол не знала, как быть. Она чувствовала, что эти независимые граждане, которым внушали мысль, что они жители демократической страны, возмутятся, если она вздумает разыгрывать фею-благотворительницу.
Чувство одиночества исчезло, когда она дошла до торгово-промышленного центра: железнодорожной станции, где маневрировал товарный поезд, зерноэлеватора, нефтяных цистерн, скотобойни со следами крови на снегу, маслобойного завода с санями фермеров у ворот и грудами молочных бидонов, таинственного каменного сарая с надписью: «Осторожно-порох!». Тут же была любопытная мастерская памятников, где скульптор утилитарного направления в рыжем кожаном пальто, насвистывая, высекал из гранита сверкающие надгробия. Чуть подальше — небольшая лесопилка Джексона Элдера, где пахло сосновыми опилками и выли циркульные пилы. А рядом помещалось весьма важное учреждение — «Мукомольная компания Гофер-Прери, председатель Лаймен Кэсс». Окна были запорошены мучной пылью, но это было самое оживленное место в городе. Рабочие вкатывали бочонки с мукой в вагон; фермер, сидя в санях на мешках с пшеницей, спорил со скупщиком; машины внутри гудели и визжали; вода бурлила в очищенном от льда желобе.
После месяцев, проведенных в угрюмой тишине дома, этот шум был приятен Кэрол, Она пожалела, что не может работать на мельнице, что принадлежит к касте «жен лиц свободных профессий».
Она двинулась домой по глухим переулкам. У крытой толем хибарки, в том месте, где должны были быть ворота, стоял человек в грубой коричневой кожаной куртке и черной плюшевой шапке с наушниками и смотрел на Кэрол. Широкое лицо с лисьими усами глядело самоуверенно. Он стоял прямо, засунув руки в карманы и неторопливо попыхивая трубкой. Ему было лет сорок пять или сорок шесть.