— Здравствуйте, миссис Кенникот! — протянул он.
Она вспомнила его — это был водопроводчик и печник, чинивший у них в начале зимы топку.
— Здравствуйте, — пробормотала она.
— Моя фамилия Бьернстам. Меня зовут еще «Красным шведом»-помните? Очень рад снова встретить вас.
— Благодарю вас. Я осматривала окраины города.
— Стоило! Сплошное безобразие. Канализации нет, улиц не подметают, а искусства и науки представляют лютеранский пастор и католический патер. Но все — таки, черт побери, нам тут, заброшенным в «Шведском овраге», пожалуй, не хуже, чем вашему брату. Слава богу, нам хоть не приходится ходить и мурлыкать перед Хуанитой Хэйдок у «Веселых семнадцати».
Кэрол, которой казалось, что она со всеми может найти общий язык, было не по себе от дружеских разговоров этого мастерового с трубкой. Может быть, он принадлежал к числу пациентов ее мужа. Но она должна сохранять достоинство.
— Да, даже у «Веселых семнадцати» не всегда так уж интересно. Что-то очень холодно сегодня, не правда ли? Ну…
Но Бьернстам вовсе не спешил почтительно откланяться. Брови у него двигались, будто жили какой-то особой жизнью. Он с усмешкой продолжал:
— Пожалуй, мне не следовало отзываться так резко о миссис Хэйдок и ее снотворных «Семнадцати». Но я, верно, помер бы со смеху, если бы меня пригласили заседать с этой компанией. Понимаете, я, что называется, пария. Я считаюсь в городе вредным человеком, миссис Кенникот. Я атеист и, вероятно, кроме того, анархист. Ведь анархист — это всякий, кто не любит банкиров и «великую старую республиканскую партию».
Кэрол невольно переменила позу прощания на позу внимания, повернулась к Бьернстаму и отняла от лица муфту.
— По-видимому, вы правы, — пробормотала она. Потом у нее вырвалось: — Я не вижу, почему бы вам ни осуждать «Веселых семнадцать», если они вам не нравятся. Не священны же они.
— Ну нет, они очень даже священны. Доллар давно изгнал с лица земли распятие. Но я вообще-то не лезу в чужие дела. Я делаю, что хочу, и предоставляю всем тоже делать, что им нравится.
— А почему вы считаете себя парией?
— Я беден, но не завидую богатым, как этого требует приличие. Я старый холостяк. Я зарабатываю достаточно, чтобы быть сытым, а потом сижу себе, покуриваю, читаю книги по истории и не помогаю богатеть почтенному братцу Элдеру или папаше Кэссу.
— Вы… вы, верно, много читаете?
— Да. Но без разбору. Я и говорю вам — я одинокий волк. Барышничаю лошадьми, пилю дрова, работаю с дровосеками… Я еще специалист по осушению болот. Всегда мечтал поучиться в колледже. Но, думаю, учение показалось бы мне слишком медленным делом, и меня бы скоро выставили.
— Вы действительно странный человек, мистер…
— Бьернстам. Майлс Бьернстам. Наполовину янки, наполовину швед. Обычно известный как «этот чертов лодырь и болтун, что накликает всякие беды и вечно недоволен тем, как мы ведем дела». Нет, во мне нет ничего странного. Я просто книжный червь. Возможно, я прочел больше, чем могу переварить. Возможно, я недоучка. «Недоучку» надо поставить на первом месте, потому что это первое, что говорят о радикале, который ходит в блузе!
Оба посмеялись. Потом Кэрол спросила:
— Вы находите «Веселых семнадцать» глупым учреждением? Почему?
— О, позвольте нам, «подкапывающим устои», знать, что представляет собою ваш праздный класс. Поверьте, миссис Кенникот, насколько я могу судить, единственные люди с мозгами в этом городе — я не имею в виду мозги, необходимые для ведения гроссбуха, охоты на уток или шлепанья детей — это вы, да я, да Гай Поллок, да мастер на мельнице. Он социалист, этот мастер. Только не говорите этого Лайму Кэссу. Он выгонит социалиста скорее, чем конокрада!
— Нет, нет, я не скажу!
— У меня с этим мастером большие споры. Он старый член партии. Ужасный догматик! Ожидает, что на земле исчезнут все беды — от сведения лесов до кровотечения из носа, — если он будет повторять такие слова, как «прибавочная стоимость». Словно по молитвеннику читает. Но все-таки он Платон и Аристотель по сравнению с такими умами, как Эзра Стоубоди, профессор Мотт или Джулиус Фликербо.
— Любопытно услыхать о таком человеке.
Он по-мальчишески ткнул носком сапога в сугроб.
— Ерунда! Вы хотите сказать, что я слишком болтлив. Согласен, я много болтаю, когда мне попадается собеседник вроде вас. Вам, верно, хочется бежать дальше, чтобы не отморозить нос?
— Да, мне, пожалуй, пора идти. Но скажите, почему вы пропустили мисс Шервин в вашем списке городской интеллигенции?