Это довольство собой мирило ее с малочисленностью первого собрания и с назойливыми уверениями Рэйми Вузерспуна, что «театр должен быть искусством возвышенным» и что в «некоторых пьесах, безусловно, содержатся великие уроки».
Элла Стоубоди, считавшаяся специалисткой, так как она изучала в Милуоки «искусство красноречия», не одобрила интереса Кэрол к современным пьесам. Мисс Стоубоди так определила основное направление американской драмы: «Единственный путь к высокому искусству – это Шекспир». Но так как ее никто не слушал, она оскорбилась и сидела в стороне с видом леди Макбет.
Малые театры, которым предстояло года через три-четыре придать остроту американскому драматическому искусству, в то время еще были в зародыше. Но Кэрол предчувствовала грядущую революцию. Из случайных журнальных заметок она знала, что в Дублине появились новаторы, которых называют «Ирландской школой». Она смутно помнила, что некто по имени Гордон Крэг написал для них не то декорации, не то пьесы. Она чувствовала, что в этих новых бурных движениях драматического искусства разворачивается подлинная история, куда более значительная, чем в пошлых газетных сообщениях о важных сенаторах и об их по-детски высокопарных словесах. Все это было ей близко. Ей мерещилось, что она сидит в брюссельском кафе, а потом идет в веселый маленький театр, приютившийся под стеной собора.
Ей бросилось в глаза объявление на страницах полученной из Миннеаполиса газеты:
КОСМИЧЕСКАЯ ШКОЛА музыки, декламации и драмы объявляет спектакль из четырех одноактных пьес Шницлера, Шоу, Йейтса и лорда Дансейни.
Она должна это увидеть. Она попросила Кенникота съездить с ней в Миннеаполис.
– Я, право, не знаю. Любопытно, конечно, побывать в театре, но почему тебе так приспичило видеть эти глупые иностранные пьесы в исполнении каких-то любителей? Отчего бы не подождать настоящего театра? Сезон скоро начнется. Обещают несколько занимательных вещей: «Лотти на ранчо Двух Ружей» и «Полицейские и грабители», в исполнении нью-йоркской труппы, в настоящем бродвейском стиле! Все артисты из Нью-Йорка. А что за штуку ты хочешь посмотреть? Гм! «Как он лгал ее мужу». Это звучит не так плохо. Видно, хорошая вещь. Что ж, я мог бы, пожалуй, кстати, пойти на автомобильную выставку. Мне хотелось бы взглянуть на хоуповскую новую открытую машину.
Кэрол так и не знала, какое из этих двух развлечений заставило его решиться.
Она провела четыре дня в радостных хлопотах: ее лучшая нижняя юбка оказалась разорванной, потерялась нитка бисера с коричневого бархатного платья, на самой нарядной блузке из креп-жоржета обнаружилось жирное пятно. Она причитала: «Мне прямо не в чем показаться на людях!» – и получила от сборов бездну удовольствия. Кенникот нигде не упускал случая мимоходом упомянуть, что собирается в Миннеаполис, в театр и на выставку.
Они выехали в тихий, безветренный день, и стлавшиеся стеной ватные клубы пара от локомотива закрывали вид из окна вагона на серую прерию. Кэрол не смотрела в окно. Она закрыла глаза и напевала, сама того не замечая.
Она чувствовала себя молодым поэтом, отправившимся завоевывать славу в Париж.
На вокзале в Миннеаполисе Кэрол растерялась, попав в толпу дровосеков, фермеров и шведских семейств с бесчисленными детьми, дедушками, бабушками и бумажными пакетами. Толкотня и крики ошеломили ее. После полутора лет, проведенных в Гофер-Прери, она чувствовала себя настоящей провинциалкой в этом когда-то привычном ей городе. Она была уверена, что Кенникот садится не в тот трамвай. В сумерках винные склады, еврейские магазины готового платья и меблированные комнаты в нижней части Хэннепин-авеню казались прокопченными, безобразными, угрюмыми. Она была оглушена шумом и грохотом уличного движения в часы пик. Когда какой-то клерк в пальто, слишком узком в талии, пристально посмотрел на нее, она теснее прижалась к руке Кенникота. Этот клерк был по-городскому нахален. В то же время он был высшим существом, привыкшим к этой сутолоке. Не смеялся ли он над ней?
На миг она пожалела о спокойствии тихого Гофер-Прери.
В вестибюле отеля она чувствовала себя неловко. К отелям она не привыкла. С завистью вспоминала она, как часто Хуанита Хэйдок распространялась о знаменитых отелях в Чикаго. Кэрол не решалась взглянуть в лицо коммивояжерам, которые, как бароны, развалились в больших кожаных креслах. Ей хотелось, чтобы все думали, что ее муж и она сама привыкли к роскоши и холодной изысканности. Поэтому она была немного недовольна им, когда, расписавшись в книге: «Доктор У. П. Кенникот с женой», он крикнул портье: «Что, приятель, у вас найдется для нас хорошая комната с ванной?» Она высокомерно огляделась кругом, но, заметив, что никто но интересуется ею, смутилась и устыдилась своего раздражения.