– Не вижу в этом ничего особенного. Не навострить ли нам лыжи? – предложил Кенникот.
– Давай посмотрим еще следующую: «Как он лгал ее мужу».
Выдумка Шоу позабавила ее и озадачила Кенникота.
– Что-то уж чересчур смело! Я думал, будет просто смешная комедия. Кому может понравиться пьеса, где муж сам хлопочет, чтобы кто-то ухаживал за его женой? Таких мужей и на свете не бывает. Может, пойдем?
– Я хочу посмотреть вещицу Йейтса «Страна моей мечты». Я любила ее в колледже. – Теперь Кэрол совсем проснулась и говорила убедительно и настойчиво. – Ты не особенно заинтересовался Йейтсом, когда я его тебе читала, но вот увидишь, на сцене придешь от него в восторг.
Большинство исполнителей были неповоротливы, словно ходячие дубовые кресла, а декорации были странно скомпонованы из темных сукон и грузных столов. Но Мэри Бруин была стройна, как Кэрол, у нее были большие глаза и голос как утренний колокольчик. Этот голос унес Кэрол далеко от сонного, провинциального мужа и рядов благосклонных папаш и мамаш в тишину избушки под соломенной крышей, где в зеленом полумраке у окна, затененного ветвями лип, она склонялась над старой хроникой, повествовавшей о призрачных женщинах и древних богах.
– Н-да, черт возьми, недурная девочка играла в этой пьесе, прехорошенькая! – сказал Кенникот. – Не остаться ли уж и на последнюю вещь? А?
Кэрол задрожала и ничего не ответила.
Снова раздвинулся занавес. На сцене не было ничего, кроме длинных зеленых драпировок и кожаного кресла.
Два молодых человека в коричневых одеяниях, похожих на чехлы от мебели, бессмысленно жестикулировали и изрекали непонятные фразы, исполненные гулкого звучания и многократных повторов.
Кэрол впервые смотрела Дансейни. Она посочувствовала ерзавшему на стуле Кенникоту, который нащупал в кармане сигару и с огорчением оставил ее там.
Но вот, слушая однообразные, напыщенные интонации марионеток, сама не зная когда и как, Кэрол вдруг почувствовала, что находится где-то в другом месте и времени.
Статная и гордая, среди тщеславных фрейлин, в шуршащих по мраморному полу одеждах царицы, шла она по галерее обветшалого дворца. Во дворе трубили слоны, и смуглые воины с красными бородами стояли, сложив окровавленные руки на эфесах мечей, охраняя караван из Эль-Шарнака – длинный ряд верблюдов, нагруженных тирскими тканями цвета топазов и киновари. За башнями наружной стены сверкали и стонали вековые заросли, и солнце неистово жгло болотные орхидеи. В окованные сталью, иссеченные мечами ворота, вышиною в десять раз превосходящие рост самого высокого человека, вошел юноша. Он был в кольчуге, а из-под сверкавшего шлема выбивались роскошные кудри. Его рука протянулась к Кэрол. Еще не чувствуя прикосновения, Кэрол уже ощутила тепло этой руки…
– Вот так белиберда. Что все это означало, Кэрри?
Она уже не была сирийской царицей. Она была просто миссис Кенникот и сидела в выбеленном зале. Она опять увидела перед собой двух испуганных девиц и молодого человека в морщившем трико. Выходя из зала, Кенникот ласково говорил ей:
– Что они хотели сказать этой пьесой, чтоб им неладно было? Я ничего не мог разобрать. Если это называется последним словом театрального искусства, то я, во всяком случае, предпочитаю кино с ковбоями. Слава богу, что это кончилось и мы можем лечь спать! Пожалуй, мы выгадаем время, если подождем трамвая. Одно только я могу похвалить: в зале было не холодно. Верно, у них большой калорифер. Интересно, сколько угля уходит у них за зиму?
В трамвае он нежно похлопал ее по колену и на миг превратился в кудрявого юношу в кольчуге. Но потом опять стал доктором Кенникотом из Гофер-Прери, и она снова была в плену у Главной улицы. Никогда, никогда в жизни не увидит она девственного леса и царских могил!
Странные вещи были на свете, они существовали, а ей никогда их не увидеть!
Но она воссоздаст их в театре!
Она объяснит Драматической ассоциации свой замысел. Они, наверное, да, они, конечно…
Она с сомнением взглянула на непроницаемую «реальность» зевающего кондуктора, сонных пассажиров и объявлений о мыле и нижнем белье.
Глава восемнадцатая
Кэрол спешила на первое заседание репертуарного комитета. Ее сирийская фантазия поблекла, но остался религиозный пыл, осталась смутная мысль о красоте, созидаемой внушением.
Пьеса Дансейни была бы не по плечу Ассоциации Гофер-Прери.
Кэрол наметила в виде компромисса «Андрокла и льва» Шоу. Эта вещь тогда только что вышла в свет.