Кто чайник из чулана добыл, кто кружки оловянные да люменевые ложки, другие одеяла ветшие, но гожие приволокли, подушки перовые пролёжаные. На то, видно, у Октябрины, и расчёт был, что сельчане разжалобятся.
Кто знает, может от безнадёги окончательной обратно в отчий дом оторва пропащая подалась. Родни-то у ей никого – все на погосте. И батька, и матка ейные пришлые на селе были. Никифор, отец, срок в лагере отсидел, потом на лесохимии живицу сосновую добывал.
Так и остался. А Варвару Егоровну, жинку свою, у бичей отбил. Те бабу в карты, то ли выиграли, то ли проиграли. О том краем уха все слышали, но толком никто не знал.
Нормальная с виду была семья, справная. Попивали временами, но и про хозяйство не забывали. Коров держали, овец, коз. Сено косили, рыбку со зверем промышляли.
Не голодали.
Октябрину-от родили уже в годах. Никифору, поди, лет под пятьдесят было. Мамке немногим меньше. Любили они Октю, помнится, баловали. Никифор от чахотки засох, когда девке ишшо лет пятнадцать было, а Варька, почитай, следом за ним и прибралась. Не сумела смириться с мужниной смертушкой.
Октябринка заневестилась о ту пору, скруглилася. Грудка торчком, бёдра широкаи, талия как у стрекозы. Коса в кулак толщиной. Чернобровая, темноволосая, смешливая.
Парней о ту пору всего трое-от в деревне и было. Ванька, кузнец, сын кузнеца, сам-от пока в подмастерьях ходил, бегал за ней хвостиком, подарочки всё таскал – мануфактуру всяку: дикалон, мыло душистое, ситчику на сарафан, губёшки чем намалякать. Остальные двое тоже кренделя выписывали, конфектами да пряниками баловали, но кузнеца побаивались.
Ввечеру, у ейного дома все трое бывалоча соберутся, семечки лузгают, папиросками дым в небо пускают, друг перед дружкой петухами ходят, грудь колесом.
Октябринка о ту пору одна уже жила. На постой к ей квартиранта определили, командировочного из раёна. По лесозаготовкам, по лесохимии. Он и в сельсовете чегой-то там контролировал. Мужик видный, с портхфелем. Цену себе знал.
Зиму-от вроде скоромно жил, а весной у Октябринки пузо на нос полезло.
Тот, как прознал, собрал свой портхфель и поминай, как звали.
Проревела Октя с месяц или больше да подалась в город, счастье командировочное догонять. А красавчик ейный от греха подальше на комсомольскую стройку в Сибирь подался. Поди, отыщи. Октябрина в городе на работу-от и пристроилась. В детский сад, прачкой.
А чтобы родить, пришлось обратно в деревню вертаться.
Опосля, как командировочный-от удрал, и Алевтинка округлилась. У той ведь и родители живы были, и ума поболе. Мальчонку выродила. Справного. Шибко от общественности не хоронилась – с норовом девка. Опять же, детишки-от – дело богоугодное.
Дярёвня посудачила, позубоскалили малость, да и оправдали. Несколько дней шастали к Алевтине с подарочками. Ложку серебряну справили, пелёнок воз. Самогонки-от попили тогда славно. Барана целиком сожрали.
Мальчонке года не было, когда Альку за боского мужика сосватали.
А чего, девка в плохом и постыдном замечена не была. А командировочный той… с кем оказии не случается? Дело-от молодое.
Колька, что Алевтину сосватал, рукодельный мужик был. Печки клал, плотничал, даже столярную ремесло освоил. Альку не бил, мальчонку полюбил сходу. Он и своих двух настрогал. Живут, не тужат. Всем бы так.
Другое дело, Октя. Работать-от, толком не схотела. Пробовала сколько раз, да всё бестолку. Начали к ей, как Леночку-от выродила, мужики, которые без царя в голове, пришлые да холостые. А то и местные, бывалоча, у кого вожжа под хвост попадёт, кому без разницы в кого огрызок пихать, на огонёк захаживать. С подарочками, как водится.
Пожрать принесут. Кто и ткани отрез. Самогон, понятное дело, все без меры волокли. Как без вина-от… кака радость на сухую кобелячью свадьбу справлять?
Так, помалу пристрастилась к беленькой. Зачастую заснуть без ентой отравы не могла.
Мужики про ейну безотказность знали, заглядывать не стеснялись.
Сговориться с девицей с каждым разом становилось проще.
Кому и в долг давала.
Румянец на мордашке до поры ярко светился. Кожа у Окти и о ту пору как у молодки была, ручки нежные, губки пухленькие, глаза как колодец бездонный, волосы по плечам струятся, грудь колышется. Шея лебяжья, походка сноровистая, осанистая.
Мужики вокруг крутились, как пчёлы на сладкое летели. За то Октя не раз и не два от обиженных баб, то коромыслом, то оглоблей огребала.
Дурная слава скольким людям жизнь испоганила, а Октябринке, как с гуся вода, всё до поры сходило.