Жила – радовалась. Ничё не делат, а всего у ей вдосталь. И мужиков, и жратвы.
Охотников до ейной красы хоть отбавляй было, в очередь стояли. Каждому второму отказывала.
Как-от на селе малой объявился, сиделец бывший, но боской, видный. Тоже лесохимией промышлял, пни на скипидар корчевал.
Попросился той ухарь к ей на постой. Не за так, знамо дело. Половину калыма сразу отдавал. Ишшо бы Окте ломаться. Той дядька и прижился. По весне замуж бабу позвал. Уговорил ехать в родительску хату. С северов да в Воронежску область.О, как!
Бросила баба домину, собрала скоромный скарб и за любимым вослед отправилася.
О ту пору она опять на сносях была. Одна беда – от кого понесла не ведала.
Да Егорка той и не спрашивал. Ему всё едино, бабу шибко хотел. А Актя, само знамо – безотказная… как автомат калашникова. Хоть днём, хоть ночью приходуй. Ноги в потолок, бёдра врозь и вперёд. Боле жениху ничё не надобно было.
Пить и буянить, пока сидел за колючкой, отучили. Нормальный у принципе мужик-от. И баба, ежели про прелести речь, боская. Есть за что ухватить. Одни титьки чего стоили. Горячая была, ласковая, в постельных делах толк знала.
Для хозяйства, правда, совсем не гожа. Руки у ей, с тех пор как вино лакать пристрастилась, из зада росли. Егорка, как та мимо проходила, кады ишшо в примаках жил, то за зад ущщапнётьт, то под подол заглянет. Прижмётся, мурлычет как кот мартовский.
Любил, ох как любил. Цельные ночи напролёт. Силушки-от, пока на нарах чялился, поднакопил.
В батькин дом как приехали, сразу строиться начал.
Лесу навёз, пилораму сделал самодельную. Трактор из негожих частей собрал. Поросят на откорм завёл, сразу два десятка.
Сварит бывалоча самогонки, подпоит сторожей, механизаторов, выкупит у них телеги четыре зерна, семок цельный анбар, свеклы сахарной, травы, и кормит стадо своё ненасытное.
Всё, сказывают, в дому было.
Только нежданно-негаданно, запил Егорка.
Вспомнил вдруг молодость.
А во хмелю он совсем дурной оказался, через чего и срок получил.
Короче, огулял Егорка в одиночку двухлитровку горилки, да без закуси. Припёрся домой и затеял ссору.
Октя не удержалась, саданула ему, чем под руку попалось, по физиономии. Не шибко сильно. Но Егорку переклинило напрочь, осерчал. Схватил из сапога ножик, которым свиней колол, и раз пять Октябрине в живот сунул, потом ещё коленом в лицо. Сам-то сразу пьяный свалился, а баба лежит, не очень живая и кровью истекает.
На том любовь ихна шикарна жисть да любовь и закончились.
Егорку опять засудили. Октю откачали в районной клинике, исполосовали всю пузу шрамами, наложили кое-как несколько грубых швов на лицо.
Она ведь опять пузатая была. Но девчонка выжила.
Вся больница поглядеть на то чудо бегала. Достопримечательность. Пузо пополам, а дитё живое.
Апосля еще один дохтур приезжал, шрамы осматривал, шшупал. Видно кому-то жалко стало бабу. Молодая, симпатичная, с соблазнительной фигурой.
Сделал той волшебник операцию, шрамы выправил. Кое-что осталось, но красоту сохранил.
Егорку Октя всё едино – простила бы. Как с ним – никогда прежде не жила. Бес мужика попутал, не иначе. На пересылке, что уж там случилось – неведомо, зарезали его насмерть.
Участковый, Владимир Петрович, приходил, документы о смерти вручил. На этом ейное счастье долго жить приказало.
Хотя… как же, всё только началось.
Углядел ейные бесчхозные прелести участковый. Как поправилась – начал с нехорошими вопросами захаживать. С Егором, хотя вместях они двух девок прижили, Октя расписана не была. Захаживал милицанер легулярно. Отказать ему, покуда он власть, да при исполнении, никак нельзя.
Если честно, и не хотела она отказывать. Привыкла баба к мужской ласке.
Поросят, пока по больницам валялась, сосед кормил, Валентин. Нормальный мужик, только инвалид. Правая нога покалечена. Нога-от сухая, зато чишечка исправно функционировала, а аппетит на Октябринку ишшо когда Егорка жив был, дядька зверский нагулял.
Ходил и облизывался, какая у соседа баба осанистая, даром добро пропадает.
Конечно, в ту пору она шибко несчастной и заброшенной не была. Зато Валентин по поводу нежной женской ласки обделён был по самое не балуй, через чего страдал невыносимо. И маялся, особливо одинокими ночами.
А тут такая оказия: баба-от бесхозная. Участковый, однако, леший его возьми, пристрастился ей титьки мять. Валентин сколько раз в окошко подглядывал. Вот ведь гадёныш! У паразита и жена , и любовница. Всё мало, коту жирному. Свою сметану сожрёт, и на чужую облизывается.