— Это кто?
— Колобок! — безмятежно улыбается он.
— Не похож совсем. А где тогда заяц, медведь, волк, лиса? Бабушка с дедушкой, наконец?
— Баба с дедом, как положено, дома сидят да пироги с чаем едят. Медведь Берендей полицмейстером в столице служит, волк Волколак на каторге срок за грабёж мотает, заяц Заян на базаре семечками торгует. А Лиса Патрикеевна… Да вот же и она сама! — и рукой в сторону показывает.
Стремительно поворачиваю голову и вижу: громко пыхтящий «колобок» шустро выбегает из-за берёзок и топает обратно. А за ним следом, тяжело переваливаясь с боку на бок, бежит мощная рыжая особа со скалкой в руках.
— Погоди у меня, — грозится она, размахивая скалкой. — Догоню и мозги на место вправлю!
— А вот и Лиса, жена колобка, — ехидненько просвещает меня Умир.
Вот и ещё одна сказка полностью развенчана. Где тот весёлый румяный свежеиспеченный колобок, которого мне в детстве так жалко было? А этого постоянно потеющего поддатого мужика и не жалко ничуточки. А чего жалеть-то, ведь его, оказывается, никто не съел!
Видимо, последнюю фразу я произношу вслух, потому что пробегавший рядом «колобок» тормозит и плаксиво жалуется:
— Каждый день поедом ест. Ни с ребятами в трактир, ни с удочками на рыбалку. Ничего нельзя. Знал бы раньше — ни за что не женился!
— Я тебе покажу — не женился бы! — подбежавшая Патрикеевна буквально полыхает от злости.
Шваркнув в сердцах скалкой по скрывавшему нас мощному камню, она совершает немыслимое. Сломана не только скалку, но и многострадальный валун, который сначала с громким треском раскалывается ровно на три части, а потом уже — на мелкие осколки. И нас с Умиром засыпает мелкой каменной крошкой. Не знаю, на кого похож в тот момент я, но Умир, щеголявший бледно-серой ошарашенной физиономией, как никогда раньше походит именно на упыря. Почему меня это так насмешило? Не знаю. Но сдержать неожиданное веселье мне полностью не удаётся, и вместо «хи-хи» из моего рта вылетает что-то похожее на «хрю-хрю».
— Да чтоб тебе всю жизнь вот так хрюкать! — зло выплёвывает, неожиданно шустро повернувшись в мою сторону Патрикеевна.
Упырёныш резко бледнеет, хватает меня за руку и снова тащит куда-то. Удивлённый его неожиданной прытью, я пытаюсь выяснить её причину. Но из моих уст вместо привычных слов вырывается лишь жалкое «хрю-хрю». Можете себе представить, что я в этот момент почувствовал? Вряд ли! Те непередаваемые ощущения, которые меня захлестывают, описанию не поддаются. Столько всего за последние часы произошло, что мне бы и на год хватило. И проклятье рыжей толстухи оптимизма отнюдь не добавляет. Наверно, именно в такие моменты люди либо полностью меняют своё мировоззрение, либо с ума сходят. Только я, похоже, какой-то бракованный. Прожитого не переосмысливал и с умом не двинулся. Хотя страшно мне так, что предыдущие кладбищенские потрясения сейчас кажутся смешными детскими страшилками.
— Вот объясни, — зло шипит Умир, до боли стискивая моё многострадальное запястье, — за каким лядом тебе приспичило над Чубасью смеяться?
Да я, вообще-то, над грязной мордашкой упыря смеялся, а не над грозно пыхтящей толстухой. Так, выходит, мы вовсе и не от Колобка прятались, а от этой самой чубаси? В любой другой момент я бы возгордился своей безупречной логикой, но сейчас ситуация к этому совсем не располагает. Неужели я теперь всегда хрюкать буду? Не хочу! Но с другой стороны, может и хорошо, что человеческая речь мне сейчас неподвластна? Уж слишком кровожадно на меня упырёныш поглядывает. Кажется, что скажи я ему сейчас хоть слово — сожрёт сразу же и без соли.
Очередную ложбину мы пересекаем короткими перебежками, прячась за разлапистые кусты, удивительно похожие на огромные одуванчики. Не знаю, кого опасается Умир, но я, потеряв человеческую речь и захрюкав, готов теперь от каждой травинки шарахаться. Заденешь случайно какой-нибудь листочек, а из-под него кто-нибудь как выскочит да как выпрыгнет. «И пойдут клочки по закоулочкам». Так, кажется, в сказках говорится? Так вот, поздравьте — я сейчас как раз в такой сказке.