Может, не так уж страшно в Иномирье — вон Баба Яга меня не съела, а чаем с пирогами угостила. Но что-то мне подсказывает: вряд ли бы без упырёныша она меня так ласково привечала. Эх, незадача, Баба Яга не съела, зато какая-то непонятная толстуха взяла да и заколдовала.
Мне одновременно и страшно — не каждый день у тебя речь отбирают — и дико любопытно, что же дальше будет. Это как в компьютерной игре: переживаешь за своего игрового персонажа от всей души, но с собой его полностью не отождествляешь. Так же и здесь - всё происходящее мной как какая-то игра или сон воспринимается. А во сне даже самое страшное не так пугает, как наяву, потому что знаешь: проснёшься — и всё пройдёт. Поэтому я пока не впадаю в беспросветное уныние, хотя и переживаю изрядно. А вдруг это проклятье навсегда?!
Теплилась, правда, где-то в глубине души надежда, что не всё так плохо, как мне кажется. Умир меня не бросил, а, значит, обязательно что-нибудь придумает. Может, есть, например, такие волшебные груши, которую съешь — и всё как рукой снимет. Или не груши, а что-то другое, но с похожим эффектом. Куда-то же упырёныш меня упорно тащит?
Не думаю, что он решил всё Иномирье марш-броском одолеть ради обещанной мне экскурсии. Во время экскурсии так себя не ведут. Вон, опять озирается, прислушивается к чему-то и к следующему кустику меня, как ребёнок игрушечного мишку за лапу, тянет. А сила у него совсем не человеческая. Я, поначалу, попытался от его цепкой ручонки освободиться и сам идти. Не маленький, чай. Так он своими глазищами так зыркнул — у меня всякое желание трепыхаться напрочь пропало.
Вот и передвигаемся, как детишки в детском садике на прогулке, за ручку. На запястье у меня от его хватки наверняка приличные такие синяки останутся. Не то чтобы я сильно переживал из-за этого, но лучше бы без такого украшения обойтись. Что-то в последнее время мне явно не везёт. То одно случится, то другое. Чёрная полоса наступила, что ли? Нет, надо срочно отвлечься от грустных мыслей. Грусть — чувство неимоверно коварное: проберётся незаметно, как соринка в глаз, и станет незаметно жизнь тебе отравлять. И не успеешь оглянуться, как ничего кроме чёрной меланхолии в душе не останется.
Отвлечься от тягостных размышлений несложно. Сколько вокруг всего странного и непонятного. Интересно, кстати, а насколько «этот безумный, безумный мир» велик? Хотел я об этом Умира спросить, но вовремя вспомнил о своём проклятии. Хрюканьем-то много мыслей не выразишь. Но, прояснить будущее хоть чуть-чуть хотелось, и я, с немалым трудом притормозив спешащего куда-то упыря, вопросительно хрюкнул. Умир, как ни странно, меня сразу понял:
— Потерпи, минут через пять к озеру выйдем. Там и поговорим.
Да он издевается, что ли? Я же теперь только хрюкать и могу. На диво содержательный у нас разговор выйдет. Я ему: "Хрю!" А он мне: "Что?" И не выйдем, а скорее выбежим. Умир несётся, как спринтер, да ещё и меня за собой тащит. Я в жизни так быстро не бегал. Мало того, что по пересечённой местности, так ещё и согнувшись едва ли не в три погибели. А разогнуться в полный рост Умир не даёт — сразу скалиться и порыкивать начинает, как ротвейлер у нашей соседки сверху. Тот всегда при виде меня так же неадекватно себя ведёт. Видимо, чем-то я ему не нравлюсь. Неужели пес до сих пор помнит, что я когда-то давным-давно его за хвост в шутку дёрнул? Ротвейлер тогда таким миленьким щеночком был, а я — глупым ребёнком.
И от кого мы с Умиром так упорно прячемся? Чубысь давным-давно позади осталась, а других обитателей Иномирья в пределах видимости точно нет. Или я просто чего-то не понимаю, поскольку с реалиями здешней жизни совершенно не знаком? Я же тут впервые, а Умир молчит, как партизан на допросе. Пользуется тем, что я его спросить не могу. Нет, чтобы самому мне всё рассказать, пока время есть — мы снова с ним у очередного кустика притормозили.
Растение, действительно, очень похоже на одуванчик. Даже пушистые шапки соцветий один в один, если не брать во внимание его размеры. Я аккуратненько потрогал одним пальчиком мягкую на вид головку одуванчика-переростка. И что тут сразу началось! Растение задрожало, заскрипело, как несмазанные навесы на воротах деревенской усадьбы, и как выплюнет в нашу сторону миллион (никак не меньше! ) острых коротких стрел с пушистым оперением на конце.
Будь я один — ни за что не успел бы от этой неожиданной атаки спастись. Не ожидаешь ведь подобной агрессивности от безобидного пушистого одуванчика даже если он раз в двадцать больше обычного. Но Умир молниеносно среагировал: уронил меня на землю, а сам сверху костлявой тушкой упал. Собой меня прикрыл, чем от верной смерти спас. Чувство такое неловкое, что и словами не описать. Люська бы на моём месте давно уже висела у Умира на шее и восхищённо пищала: «Ты — мой герой! » Может, мне так же поступить? Или простого «спасибо» достаточно?