И тут окружающий мир внезапно застывает неровным стоп-кадром. Первыми исчезают запахи и звуки. Потом что-то происходит со зрением. Я даже испугаться не успеваю, так быстро все эти изменения происходят. Вначале над широко разведёнными в стороны ладонями Умира вспыхивает фиолетовое сияние, затем разряды шустрых мелких молний рвутся вверх навстречу друг другу примерно под углом в шестьдесят градусов и сталкиваются где-то в полутора метрах над запрокинутой вверх головой упырёныша.
Боязливо вжав голову в плечи, напрягся в ожидании трубного раската грома. Всегда грозы боялся, что тут поделаешь. Не все настолько безрассудно бесстрашны, чтобы вообще ничего не бояться. Но привычного грохота следом за блеском молний не следует. Молнии, врезавшись друг в друга, с негромким треском рассыпаются в разные стороны ярким, но коротким фейерверком. И всё вокруг снова становится самым обычным, когда Умир медленно бредёт к берегу: шелест травы, плеск воды, шаловливое дуновение ветерка.
Сам упырёныш как-то неуловимо меняется. Может, тени, глубоко залёгшие у него под глазами, такое впечатление создают, а может, во всём виновато его тяжёлое, прерывистое дыхание. Или искренний облегчённый вздох, неосознанно вырвавшийся у него, когда упырёныш, наконец-то, достигает суши. Как будто Умир долго-долго тащил на себе неподъёмную ношу, потом резко освободился от тяжести, а воздуха по-прежнему не хватает, потому что по привычке ещё не решается вздохнуть полной грудью. Не обуваясь и даже не подняв обувь, Умир шлёпает босиком к поваленному дереву и тяжело плюхается на бревно рядом со мной.
— Теперь сидим и ждём! — говорит он и, увидев мой открывающийся было по привычке рот, тут же добавляет. — Молча!
Мой горящий праведным возмущением взгляд остаётся Умиром незамеченным, потому что в озере вдруг что-то шумно плеснулось. Крупная рябь идёт по воде. Волны сначала совсем мелкие, а потом всё крупнее и крупнее. Странный, тянущий за душу стонущий звук режет уши. Чуть левее того места, где ранее стоял в воде Умир, с шумом вспучивается огромный воздушный пузырь. За ним второй, третий. Вскоре из воды показывается нечто, напоминающее неумелую поделку начинающего мастера «очумелые ручки». Наверняка, вы такие не раз в своей жизни видели: голова из жёлудя, волосы из соломы, ручки-ноги — корявые веточки. А теперь представьте это безобразие размером с рослого взрослого мужика, да ещё и целеустремлённо движущееся к нам.
Я намертво вцепляюсь за Умира. Он, болезненно морщась, пытает освободиться от моих удушающих объятий, да где там. Далеко не сразу Умиру удаётся разжать мои закостеневшие руки. А только после того, как упырёныш покровительственно шепчет мне на ухо:
— Не бойся, ничего страшного. Обычная русалка.
От удивления ослабляю хватку, чем Умир тут же пользуется, чтобы освободиться. А освободившись, спешит отодвинуться от меня на безопасное расстояние.
Вот это непойми что и есть русалка?! А где миловидное личико, густые шелковистые волосы, роскошная девичья грудь? Где же хвост, наконец? И, словно подслушав мои мысли, существо тут же начинает стремительно меняться. Всего через несколько мгновений оно становится таким прелестным созданием, каким обычно художники изображают русалку. Но я-то видел, какая она на самом деле!
— Здравствуйте, мальчики! — кокетливо стрельнув глазками в нашу сторону, вежливо здоровается новоиспечённая красотка.
В ответ Умир лишь расслабленно машет русалке рукой. Дескать: «Привет тебе, девица, привет». А я, как человек воспитанный, предельно вежливо хрюкаю. На всякий случай, чтобы девушку своим невниманием не обидеть. Ещё одно проклятье мне получить совсем не хочется. Моя нарочитая вежливость незамедлительно привлекает внимание ундины. Синие бездонные глаза как будто в душу мне смотрят, и я себя под этим рентгеновским взглядом впервые настолько открытым и беззащитным чувствую.
— Как интересно! — ласково мурлычет русалка. — Умир, а ведь твой приятель — Видящий!
В голове у меня словно переключатель щёлкает. Понимаю вдруг, почему куст в отражении совсем по-другому выглядит. Кто-то на него чары отвода глаз наложил. Читал где-то, а может, слушал, что есть такой наговор, который внимание посторонних от заколдованного объекта отводит. И только тот, кому тот предмет судьбою предназначен, может его в истинном виде узреть.