Полкан трясёт головой, норовисто, словно конь, показывающий характер новому хозяину. И едва слышно бормочет:
– На блажных не обижаются.
Ну и ладненько. Обидно, конечно, но хоть так. Я успокаиваюсь и задумываюсь. Что-то мне в рассказанной Умиром истории, как и в самой ситуации, в которой я невольно оказался, интуитивно не нравится. Об этом стоит поразмышлять обстоятельно, только изрядно напрягает, что полкан меня, как открытую книгу, читает. О чём ни подумаешь – ему сразу всё известно становится. Как же мне надоело себя идиотом чувствовать каждый раз, когда моё сокровенное общим достоянием становится. Попробовать, что ли, ни о чём важном не думать?
В какой-то фэнтезийной книжке главный герой, чтобы телепата обдурить, детские песенки, не переставая, мысленно пел. Хочу так поступить, да как назло ни одного куплета не вспоминается. Даже «В лесу родилась ёлочка» дальше второй строчки у меня не идёт. Думаю, ничего страшного, если песня будет не детской, а любой, какая первой в голову придёт. И я как можно противнее мысленно «тяну»:
— Ай-я-я-яй! Убили негра, убили негра. Убили! Ай-я-я-яй! Ни за что ни про что!
Яким сразу с шага сбивается и недоуменно так на меня косится. Думает, наверное, что я от пережитых потрясений умом тронулся. Когда же до него доходит причина моего столь внезапного «веселья», полкан буквально молит:
— Да не буду я твои мысли читать! В них и интересного-то ничего нет. Только перестань так усиленно это непотребство мне транслировать.
Умир недоуменно глядит сначала на него, потом на меня. Качает осуждающе головой, но ничего вслух не говорит. Понимает, видимо, насколько неприятно, когда личное становится всеобщим. Сдерживает Яким своё слово или нет, утверждать не берусь. Но я ещё немного, в профилактических целях, решаю берёзки посчитать, благо мы как раз через рощицу белоствольных красавиц едем. К чему столь безобидное занятие привело, догадаться нетрудно. Я, убаюканный мерным покачиванием и мельканием бело-чёрных стволов, как-то незаметно сам для себя погружаюсь в дрёму.
И снится мне нечто странное и тревожное. Раннее-раннее утро, ещё только-только небо светлеет. Речушка за околицей бабкиной деревни, молочно-белый туман, неспешно уползающий по своим делам. Я, ещё мелкий, лет так десяти с удочкой на берегу стою. А рядом со мной кто-то ещё рыбачит, только кто — не вижу. У меня поплавок спокойно на воде лежат, словно заколдованный, а у соседа моего раз за разом вглубь ныряет. Клюёт, не переставая. Завистливо кошусь на чужой улов. Обидно до слёз: стоим рядом, наживка одинаковая, а мой крючок рыба едва ли не демонстративно игнорирует. И вдруг мой поплавок резко дёргается вниз, а потом его в бок везёт. Тяну удочку на себя. Щука! Огромнейшая! Вот так улов!
Я довольный донельзя, тороплюсь вытащить долгожданный улов. А щука, оказавшись наполовину на берегу, вдруг открывает страшную зубастую пасть, хватает меня за полу куртки и со страшной силой тянет в воду. Пацан, что рядом рыбачит, шустро кидается на помощь. Долго они перетягивают мою тушку то в воду, то на сушу. Поэтому когда щука сдаётся и меня отпускает, сил хватает только облегчённо выдохнуть. А щука вдруг резко прыгает и впивается жуткими зубищами моему спасителю в запястье левой руки. Он орёт благим матом, а в воде начинают расходиться мутные круги. Кровь! Не слабо же в него эта тварюга вцепилась. И теперь уже я пытаюсь со щукой потягаться. Хватаю пацанёнка за пояс и тащу к берегу что есть сил. А сил у меня не так уж и много.
Внезапно щука изворачивается и со всего маху хлещет меня хвостом по лицу. Больно! Пригляделся: а это и не щука вовсе. Только пасть да хвост у твари щучьи, а извивающееся по-змеиному тело со множеством коротеньких, но когтистых лап явно не рыбье. Какое чудище отвратительное! Получив ещё раз хвостом, я отлетаю в сторону и больно ударяюсь головой о ствол дерева. В глазах — темнота, и ни одной, даже самой захудалой, звёздочки нет. Прихожу в себя в тесном и душном автобусе. В том самом, на котором из города да райцентра добирался. Я снова семнадцатилетний, и все сегодняшние события повторяются. Автобусная остановка, дед на «Ниве», развилка, на которой я выбираюсь из машины и бреду пешком к бабушкиной деревне.
Только на этот раз иду не через кладбище, а напрямки, через поле. И бабушкина деревня уже виднеется вдали, как прямо вокруг меня из земли начинают стремительно прорастать зелёные побеги, быстро догнавшие, а затем и перегнавшие меня в росте. И уже буквально через несколько минут я оказываюсь среди исполинских деревьев. Извилистая тропинка, взявшаяся незнамо откуда и подвернувшаяся, как домотканый половик, прямо под ноги, манит в чащу леса. Это непонятное притяжение поневоле настораживает.