— Выведи меня отсюда, пожалуйста, — прошу жалобно, полностью наплевав на гордость.
Парнишка смотрит на меня удивлённо, потом, видимо, понимает моё состояние и согласно кивает:
— Идём.
Мы разворачиваемся и куда-то идём. Мучившее меня до этого чувство полной безысходности постепенно отступает, и жизнь снова становится прекрасной и удивительной.
— И часто ты ночами по кладбищу гуляешь? — заинтересованно спрашиваю у незнакомца, словно мне есть до этого хоть какое-то дело.
— Во-первых, ещё не ночь, — резонно замечает он, — во-вторых, я тебя о том же спросить могу.
— Я-то просто дорогу к Петровке хотел сократить и заблудился.
Парнишка изумлённо выгибает бровь и насмешливо фыркает:
— Да уж, сократил, так сократил!
Смешно ему, да мне и самому сейчас смешно. А провожатый, резко свернув направо и раздвинув колючие кусты, интересуется у меня:
— А ты в Петровку к кому направляешься?
— Бабушка там у меня живёт. Савельева Глафира Петровна, — уклоняться от колючек удается с трудом, поэтому фразы у меня получаются короткие и какие-то рваные. — Может, знаешь такую?
— Естественно знаю, — кивает парнишка. — Мы же с нею соседи.
И немного помолчав, неожиданно добавляет:
— А я и тебя знаю. Ты — Митрофан. Когда ты в прошлый раз у Глафиры Петровны гостил, мы с тобой на рыбалку ходили.
Пытаюсь припомнить подробности моего последнего вояжа к бабушке в деревню. А это сложно, лет пять с той поры прошло. Да, гулял я как-то у речки с удочками. И соседский пацан мне рыбные места показывал. Смутно что-то такое белобрысое и конопатое в воспоминаниях мелькает. Как его там звали? Женя? Жора? Егор? Нет, не помню.
Иду и стараюсь незаметно рассмотреть бредущего рядом парнишку. Выглядит тот настолько обыденно, что встретив такого в толпе, забудешь сразу, как только с глаз скроется. Но было в нём что-то неуловимо странное. Понять, что же именно, я с ходу не смог, хотя и честно попытался. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, попутчик поворачивает голову и тоже пристально смотрит на меня. Хочу его имя уточнить, а то неудобно как-то, но что-то меня останавливает. Врожденное предчувствие опасности, видимо.
Так в полном молчании мы и добрели до уже знакомой тропинки, которая минут через пять выводит нас к покосившемуся забору и небольшой калитке. А вдали, среди неопрятных крон почти полностью оголившихся к зиме деревьев, темнеют на фоне заката крыши домов той самой Петровки, куда я так упорно стремился.
— Ты какой-то неразговорчивый стал, — только тут, буквально в шаге от выхода, решаюсь нарушить тягостную кладбищенскую тишину.
— Так я и при жизни болтать не особо любил.
При жизни? Что за глупая шутка? Неужели парнишка решил напоследок меня напугать, чтобы я по кладбищам больше не шлялся и окружающим проблем не создавал? Так поздно уже, до деревни вон рукой подать. Но тут тусклый луч света от экрана моего смартфона падает на очередную могилу, на этот раз совсем свежую, где вместо памятника среди роз (опять эти проклятые розы!) большая фотография в обычной деревянной рамке с траурной каймой в уголке. И я сразу узнаю на этом фото моего случайного попутчика.
Невдалеке опять маячит огромный чёрный крест, и мир вокруг меня вдруг резко темнеет.
Глава 2. Не ешь меня! Я не вкусный!
Не говори, что жизнь — игрушка
В руках бессмысленной судьбы,
Беспечной глупости пирушка
И яд сомнений и борьбы.
Нет, жизнь — разумное стремленье
Туда, где вечный свет горит,
Где человек, венец творенья,
Над миром высоко царит.
Семён Надсон
Прихожу в себя медленно и как-то урывками, поэтому окружающая реальность фиксируется «подвисшим» мозгом фрагментарно: мелькающие в неверном свете факела уходившие вниз стёртые ступени; дробный стук камешка, сбитого с насиженного места волочившейся по этим ступенькам моей правой ногой; паутина, прилипшая на повороте к щеке. Что из увиденного и услышанного происходит на самом деле, а что порождается моей буйной фантазией, определить даже не пытаюсь. Ясно одно: меня волоком кто-то куда-то тащит. Пыхтит, чертыхается, но упорно тащит по ступеням вниз. Тяжело, видать, этому неизвестному носильщику приходится, ведь я далеко не пушинка, как-никак под метр восемьдесят вымахал.