Макс зовёт отвлечься, но я, скрепя сердце, отказываюсь. Не смогу нормально смотреть в глаза и тусить с её братом, пока думаю о ней.
И когда это Макс стал просто её братом, а не моим лучшим другом?
Неделя тянется бесконечно. Я честно пытаюсь жить как прежде и даже вроде бы преуспеваю в этом.
Но потом, в один из дождливых вечеров, вполне ожидаемо пришедших на смену весенней эйфории, звонит Макс. Просит забрать Алину из музыкалки. Не в первый раз, конечно, я же говорил, эти двое мне как брат с сестрой – кровных родственников, кроме матери, у меня нет. Естественно, отказать я не могу и плетусь туда с таким сердцем, точно узник на каторгу. Без шансов на спасение.
Прихожу рано, до окончания занятий ещё полчаса. И я просто хожу по школьному двору, подставляя пылающее лицо каплям дождя и не чувствуя холода. Представляю, что скажу, когда увижу, смогу ли держаться как прежде. Насчёт последнего не уверен.
Первым на крыльце появляется хилый паренёк с такой же скрипкой в руках, как у Алинки. Увидев меня, застывает. То ли кого-то ждёт, то ли меня боится. Мало ли.
Проходит минута, и из двери одна за другой высыпают девчонки. Но Алинки среди них нет.
– Славик, идёшь с нами? – спрашивает самая высокая из них.
– Нет, – крутит головой хилый.
– Маму ждёшь? – язвит девчонка в красной куртке, и все остальные прыскают со смеху. А потом весёлой гурьбой скатываются с крыльца и, одаривая меня любопытными взглядами, бегут к автобусной остановке.
Слава мнётся на ступеньках, не решаясь спуститься и поглядывая на меня как на врага народа. Я только руки в карманы сую и отворачиваюсь. Не стану его задирать, пусть живёт.
Алина выходит через минуту. Слава устремляется к ней, но она оставляет его без внимания.
– Даня! – сияет Алина и тут же хмурится. – Ой, а ты почему без зонта? Хоть бы на крыльцо зашёл, так и заболеть можно!
– Не растаю, – отзываюсь привычно я, и тут, словно по заказу, дождь льёт сильнее.
– У меня зонтик есть.
Алина пытается открыть старый перекошенный зонт, но, как и предполагалось, ничего у неё не выходит.
– Давай помогу. – Отбираю у неё зонт, разок встряхиваю, и вот, пожалуйста – он раскрывается.
– Ты мой спаситель, – говорит Алина. Для неё произносить эти слова – дело привычное так же, как для меня – слышать от неё что-то подобное. Но теперь эта фраза звучит как-то иначе. Очень смело. И обнадеживающе, что ли.
Алина улыбается и, не дав мне сказать в ответ ни слова, отдаёт мне скрипку и, цепляясь за локоть, ныряет ко мне под зонт. Меня тут же окутывает флёром тех самых духов, и я куда-то плыву. Алинка что-то рассказывает о своих школьных делах, но я никак не могу сосредоточиться.
– Ой, смотри, какая лужа! Как думаешь, глубокая? – возглас Алины вырывает меня из пучины противоречивых мыслей.
Лужу не обойти – с одной стороны она омывает угол пятиэтажки, с другой высится забор. Грязная вода пузырится на поверхности, в центре плавает обёртка из-под шоколадного батончика. Если мне не изменяет память, в этом месте в асфальте выбоина, и лужа эта явно глубиной не по щиколотку. А на Алине новенькие лакированные туфельки…
Алина не боится промочить обувь, она не из тех девушек, которые начинают кашлять от мимолётного сквознячка. Но стоит ей только поднять ногу, чтобы бесстрашно ступить в воду, как на меня что-то находит. Я вручаю ей зонт и освободившейся рукой подхватываю её за талию, приподнимаю и несу. Прямо через лужу. Алина обнимает меня за шею и хохочет.
А меня током шарахает, жгучими ударами, сыплющими один за другим, пробивает каждую мышцу, каждый нерв, выбивает воздух из лёгких, и я не понимаю, каким образом ещё держусь на ногах и Алинку держу.
– Спасибо, – только и говорит она, когда я возвращаю её на землю.
– Не за что, – как-то сдавленно получается.
А в голове ни одной мысли толковой, только на повторе сказанная когда-то Максом фраза: «За сестру любого порву, пусть только тронет. Даже тебя, Дан. Без обид». Я тогда отшутился, мол, мы же родня и такие, как она, вообще не в моём вкусе, но Макс не успокоился до тех пор, пока я не поклялся не влюбляться в его сестру. Глупо, конечно, но факт.
Глава 5. Алина
День обещал быть ясным, хотя утро выдалось на редкость морозным. При дыхании изо рта вырывался пар, уши нещадно мёрзли, под ногами хрустели покрытые инеем листья, а над горевшим огнями городом раскинулось стремительно светлеющее небо, на котором то там, то здесь ещё просматривались крохотные звёздочки. Вроде бы ничего особенного, но, тем не менее, всё вокруг было не таким, как прежде. Или, быть может, после вчерашнего фильма я воспринимала всё как-то иначе, острее. Словно внутри до сих пор звучала потревоженная струна, и мне не хотелось, чтобы она смолкала, потому что звучание это было по-настоящему прекрасным.