Тогда-то я крепко подружился с Максом.
Они недавно переехали в соседний двор: пацан моих лет, его маленькая сестрёнка и мама. Мама, как и моя, уходила на рассвете и приходила затемно, а Макс в свободное от школы время гонял во дворе мяч. Иногда за ним хвостиком бегала младшая сестра. С неё, собственно, всё и началось. Точнее, с воплей: «Алина-а-а! Ты где? Вылезай, кому говорю! Где ты спряталась, чёрт тебя дери? Выходи! Ничего тебе за это не будет, отвечаю!» И так продолжалось довольно долго. Когда я решил протянуть руку помощи, пацан едва сдерживал слёзы.
– Что случилось? – спрашиваю.
– Да мелкая потерялась, – сплёвывает он, – найду – три шкуры спущу.
– Может, домой ушла? – подсказываю.
– У неё ключей нет.
– А телефон есть?
– И телефона нет. А ты чего прицепился? По роже хочешь?
– Разве что по твоей.
Я лениво забрасываю мяч в кольцо. Минуту, две. Не промахиваюсь ни разу. Макс далеко не отходит, продолжает звать сестрёнку, по десять раз заглядывая то в беседку, то на горки. Наконец, подходит ближе, делая вид, будто ищет на открытой площадке.
– Тут недалеко заброшка, – говорю, не глядя на него, – может, там посмотрим?
Он соглашается.
Но в заброшке Алины нет. Ни на пустыре, ни в соседних дворах. Когда мы на полном серьёзе обсуждаем звонок в полицию, находим малышку у торгового центра. Она просто стоит, завороженно глядя на скрипачку. Та, закрыв глаза и переступая с ноги на ногу в такт музыке, наяривает что-то из классики, а редкие прохожие бросают в открытый футляр монеты.
Макс, конечно, хорошенько отчитал сестрёнку за то, что ушла без спросу. Та не плакала, а только всё вспоминала «фею со скрипкой», и глаза её при этом сияли как солнышки.
Вскоре после того случая Макс стал водить Алину в музыкалку. Ну а мы с ним за компанию записались в секцию бокса, расположенную неподалёку.
Об этом и о многом другом я вспоминаю, сидя рядом с Алиной в полупустом партере под огромной сверкающей люстрой и слушая скрипичный концерт какого-то композитора с труднопроизносимой фамилией. Не скажу, что мне сильно нравится – временами хочется засунуть в уши наушники и врубить нормальную музыку, но местами очень даже заходит. Привыкаю, наверное. До армии я пару раз уже был здесь.
– Фаготы вступают, – шепчет Алинка, – моё любимое место в этой части.
– Красиво, – соглашаюсь я и скашиваю на неё взгляд.
Она неземная, правда. Инопланетянка. Принцесса скрипок и флейт. Повелительница музыкальной стихии. Никого в зале с такими горящими глазами нет. Все просто слушают, а она дышит этими звуками, иначе не скажешь.
– Ох, Даня, ты тоже это заметил? Невероятно! – Она наклоняется так близко, что я чувствую её дыхание на своей щеке. И запах шампуня с цитрусовыми нотками.
Чёрт возьми, я давно заметил, как один чувак на неё пялится. Но на всякий случай уточняю:
– Что именно?
– Пиццикато. В оригинале этого нет, но скрипки подхватили за солистом. Здорово, правда? – и она порывисто подхватывает меня под руку и чуть не ложится щекой на моё плечо.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закашляться. Макс всегда называл её Снежной Королевой, и это прозвище, если начистоту, очень ей подходит, но только не в том, что касается музыки. Музыка, точно магия, моментально превращает Алинку из Снежной Девы в Жар-птицу или огненную фею. Для неё естественно такое проявление восторга, а мне немного не по себе. Но в следующую минуту она отстраняется, закрывает глаза, задерживает дыхание и покачивается в такт музыке. Проживает её, пропускает сквозь себя. Я тоже ловлю себя на том, что не дышу. Только не из-за музыки. Из-за неё. У меня на Алинку почти такая же реакция, как у неё – на симфонический оркестр.
Как-то я пытался научиться бренчать на гитаре, чтобы быть с ней на одной волне, но бог не дал мне ни слуха, ни чувства ритма, и я быстро забросил это дело. А сейчас жалею, что не приложил чуть больше усилий…
Когда всё заканчивается, идём к гардеробу. Алина на эмоциях обхватывает мой локоть и не перестаёт щебетать о каких-то тональностях, нюансировках и модуляциях – я понимаю в этом ровно столько, сколько балерина в кулинарии, но мне, чёрт возьми, приятна её близость. Я почти счастлив. Алинка не понимает, что дирижирует мной, как тот дирижёр целым оркестром, затрагивая такие струны в моей душе, о наличии которых я раньше и не подозревал, но я прощаю ей это раз за разом в надежде на то, что в один прекрасный день всё изменится.