Звук шуршащих елей, издаваемый при помощи ветра, окутывал тебя и грозно приговаривал: «Заччччем пришшшшла? Заччччем пришшшла? Дажжжже не думай ниччччего делать!
«Это сон», – подумала Катя, заходя в больницу.
Синее чудовище, в народе называемое абортарием, недовольно скрипнуло и нехотя впустило Катю в свою обитель.
– Здравствуйте, Галина Абрамовна. Имя Катя прочла на табличке, заходя в кабинет главного врача.
– У меня нет прописки, жилья, но у меня есть проблема…
И Катя рассказала ей все, что знала о своем ребенке, о болезни отца ребенка и об эксперименте.
– Срок очень большой. Вы понимаете, чем вы рискуете? Вы останетесь без детей, в лучшем случае. В худшем, – умрете на операционном столе или наоборот, – цинично добавила врач. – Я не могу ни чем вам помочь, да и никто вам не поможет в такой ситуации, – строго сказала она.
На вид ей было лет пятьдесят. Небольшого роста, смуглая кожа и очень черные как смоль, живые глаза. Женщина внимательно посмотрела на плачущую Катю и, немного смягчившись, добавила:
– Как вас угораздило вляпаться в такую историю?
Она набрала какой – то номер телефона и поинтересовалась, находиться ли в интернате ребенок под такой фамилией? Ответ даже услышала Катя, но диагноз не услышала, но зато догадалась, что в отличие от нее, врач все поняла.
– Я очень вас прошу, помогите мне, пожалуйста, – плакала Катя.
Слезы, не переставая, заливали ее лицо. И как крик души, она умоляюще произнесла: «У меня есть три тысячи рублей. Я хотела купить машину. Пожалуйста, возьмите деньги. Я напишу расписку, что в исходе операции никого не буду винить. Что я полностью всю ответственность беру на себя. Только, пожалуйста, помогите!».
– Хорошо, я сейчас позвоню в онкологию. Если информация подтвердиться о патологии отца, я приму решение, – строго отчеканила Галина Абрамовна. – А пока подождите в коридоре.
Казалось, прошла целая вечность за те полчаса, которые решали Катину судьбу. Опять она ее испытывала и тянула время, проверяя, насколько хватит сил у этого неразумного создания природы, каковым она считала Катю.
Ведь можно было все взвесить. Жить не рискуя, просчитать каждый шаг, сесть и подумать, а не бросаться, словно в омут, в новые отношения с малоизвестными людьми. Нельзя так слепо доверять людям и оценивать их по шкале той же, по которой оцениваешь саму себя. Нет одинаковых людей. Есть похожие взгляды на жизнь. Есть общее мнение о каких – то житейских ценностях. Есть что – то близкое по духу, но одинаковых взглядов на жизнь – нет. Одинакового мнения, о каких – то житейских ценностях – нет. Одинаковых душой – нет, потому что мы все одинаковые своей непохожестью друг на друга. И что одних раздражает в других, другим нравится в третьих, а третьих бесит все это в четвертых, а четвертым ненавистны все.
– Заходи! – грубо, по – солдатски, – произнесла Галина Абрамовна. – Вот тебе ручка, вот лист бумаги, пиши, – «Я, такая – то такая, в моей смерти прошу никого не винить и за исход операции полностью вину беру только на себя, потому что другого выхода из создавшегося положения не вижу. Я понимаю, всю серьезность случившегося и о сроке беременности ознакомлена. От искусственных родов отказываюсь, число, подпись.»
– Все, теперь иди готовься к операции, сдашь анализы и пойдешь последней, после остальных, в конце рабочего дня. Деньги положишь в карман халата, мало ли какой будет исход, а примета такая есть, – деньги наперед не брать. Все! Свободна!
И презрительно посмотрев на очередную жертву, Галина Абрамовна протерла брезгливо руки спиртом, как бы говоря всем своим видом: «Ты не первая и не последняя, а я умываю руки…».
Палата была очень огромной: пятьдесят кроватей по десять штук стояли в пять рядов. Шумно не было. Но стоял такой вакуумный гул от разговаривающих друг с другом больных. Девочки в палате очень хвалили весь медперсонал больницы и больше всех заведующую, – очень толкового специалиста, как говорили они.
– Сама редко практикует, только очень сложные случаи берет. Еще говорят, что она очень любит деньги, потому что еврейка, – шептались девушки в коридоре.
«Можно подумать только евреи их любят? – подумала Катя. – Русские их ненавидят, армяне ими хвастаются, грузины на них угощают, немцы их экономят, американцы их вкладывают, итальянцы на них веселятся, а французы ими балуют женщин. Одни евреи их любят. Поэтому ученые – евреи, врачи – евреи, политики – евреи, главный жрец и жрица у язычников, – и те евреи. А те евреи, которые не любят деньги, те – неправильные евреи.
– Послушай, Катя, а тебе когда будут делать аборт? Сегодня или завтра? – спрашивала девушка, кровать которой стояла напротив Катиной.