Я понял, что ей что–то не понравилось в моем виде, но я до сегодняшнего дня не слишком интересовался своей внешностью и сейчас захотелось узнать, чем я ей не угодил. Я дождался, когда гости отойдут и пошел в замок, выбирая самые прямые пути, о которых не знали чужие.
В одной из гостиных комнат я пристально стал разглядывать себя в зеркале. Когда твоя жизнь проходить для тебя как сон, ты не обращаешь внимания на многие вещи. И такой вещью была для меня моя внешность. Высокий, правда немного худой из–за того, что, живя в вечном сне, забывал есть, но это меня не портило, выглядел я хорошо. Утонченное аристократическое лицо, прямой нос, высокие скулы, черные волосы, две прядки в которых – рыжая и ярко красная, говорили о моей предрасположенности к стихиям, все говорило о том, что я красивый. Без ложной скромности.
Одет я тоже был прилично. Все–таки наследник. На губы, впервые за восемнадцать лет моего существования, набежала усмешка. Благодаря моей магии, я не был умственно отсталым, она лечила и поддерживала во мне мыслительные процессы, так что учителя не зря втолковывали мне общие предметы, а вот магии меня из–за фобии не учили.
Как только я вспомнил о стихиях, мне стало плохо.
Голова закружилась, было тяжело дышать, казалось, я чувствую запах паленых волос и чувствую, как от жара стягивается кожа. Только благодаря тому, что я маг огня и маг крови, я выжил тогда. Огонь обжег не сильно, а маги крови всегда были прекрасными целителями. Я посмотрел на артефакт, который все еще висел на груди. Была у меня мыслишка его включить, но вспомнил бирюзовый взгляд, золотистые волосы, тонкий стан и у меня участилось дыхание, а рука повисла плетью, так и не включив мое спасение.
Не найдя у себя видимых недостатков, я пошел к гостям. Весь вечер я провел рядом со своей зазнобой. Носил ей напитки, выдерживая негодующий взгляд и смешки брата и сестры, которые ходили рядом кругами. Я даже решил, что не буду сильно злиться на их проделки, ведь обоим еще так мало лет – Аглае четырнадцать, а Марису шестнадцать.
Брат пытался говорить комплименты моей золотоволосой мечте, но сестра утащила его прочь, что–то нашептывая ему в ухо. Я ревниво осмотрел брата – Марис не был красив как я, он выглядел здоровее, этакий крепыш с желтыми бесстыжими глазами, но ему не хватало утонченности и аристократизма, хотя женщины и девушки им интересовались.
Пару раз я заставал его с горничными, которыми он бесстыдно пользовался прямо в коридоре, не боясь, что кто–то увидит. Мне было все равно тогда, сейчас же я мучительно краснел и пытался скрыть свое восставшее естество. За вечер я не раз уже пытался держать себя в руках, благо длинный сюртук, который я надел, позволял это скрыть. А еще я понял, что все–таки в первую встречу со своей мечтой, скрыть этого не удалось. Ну что ж, этом вопросе я был еще мало информирован, но думаю, что все приходит с возрастом.
Ничего не предвещало того, что произошло потом. Сейчас, через призму времени, я иногда старался понять, какой была бы моя жизнь, если бы я удержался, но понимал, что не могу даже представить.
Под конец вечера я должен был поблагодарить всех пришедших на мой праздник и нас детей вежливо выпроваживали с праздника, который был уже только для взрослых. Попросту они без важности напивались и так же без аристократизма били друг другу морды. Бывало, что к утру некоторые не находили свою пару или наоборот приобретали новую. У высших магических родов всегда за налетом благонравия скрывались темные делишки.
Я вышел перед толпой на негнущихся ногах и, даже предчувствуя, что мои брат с сестрой что–то устроят, не мог представить, что в свои игрища они затянут мою любовь.
Я поблагодарил всех, кто пришел за их подарки и пожелания, и уже раскланивался, когда над моей головой вспухла алая капля крови. Она быстро превратилась в огромную, и ведомая желанием мага, распалась над моей головой, обливая меня с головы до ног. Но этого им показалось мало, Марис выпустил свою стихию, которая всю это кровь филигранно на мне поджарила, заодно лишая меня волос.
– Жареный Ларни, – услышал я смех брата, который иногда меня так обзывал.
Запах паленых волос привел меня в чувство. Я оглянулся на тех, кто это сделал – Аглая хихикала, прикрывая рот ладошкой, Марис хохотал и обнимал за талию мою любовь, которая презрительно ухмылялась и позволяла наглому малолетке себя лапать. Многие взрослые приподнимая брови сокрушались о том, как пошутили сорванцы, а родители стояли замерев, словно предчувствуя беду. Они–то знали, что я могу, они боялись того, что я могу. Иногда вспоминаю тот день и спрашиваю себя, мог ли я сдержаться и тут же отвечаю себе, что нет. Потому что меня не обучали как сдерживать свою рвущуюся от душевной боли стихию.