Жрец повернулся к собранию. Лица его под глубоко надвинутым капюшоном не было видно, но Мари почувствовала внимательный взгляд. Жрец протянул руку и поманил её к себе. По поляне прокатился вздох, и все посмотрели на Мари. Провожаемая пристальными взглядами, она на нетвёрдых ногах вышла вперёд. Жрец положил ей руку на плечо:
— Мы встречаем нашего нового члена, мы приветствуем его.
— Приветствуем… — отозвалась поляна.
Жрец отступил к алтарю, ведя за собой Мари. Она увидела стоящие на камне чаши, одну большую, на круглой ножке и с двумя ручками, и одну маленькую. Жрец взял ту, что поменьше, и протянул девушке. В чаше всколыхнулась густая тёмная жидкость.
Мари взяла чашу, поднесла к губам. Один из помощников в балахоне уже обходил с большой чашей собравшихся почитателей Живительного Огня. Те по очереди прикладывались, делали глоток, и чаша шла по кругу, пока заметно не опустела.
— Пусть его радость станет нашей радостью. Его боль будет нашей болью. Его чувства и желания станут нашими. Его огонь будет нашим огнём, его сущность сольётся с нашей сущностью. Мы станем едины, мы станем одно. Да будем мы одним целым, и да станет целое множеством. Да будет так, и не будет этому конца, ибо это есть начало и конец. Да свершится обряд посвящения.
Мари отпила. Жидкость оказалась сладкой и терпкой, словно старое вино.
— Пей до дна, — сказали ей, и она пила, пока не показалось округлое блестящее дно.
Она опустила руку, и чаша исчезла из ладони. На поляне уже горел огонь, разожжённый в сложенном кружком очаге из потемневших камней. В оранжевом, пляшущем свете костра Мари увидела блюдо с жареной птицей. Собравшиеся вокруг блюда фигуры тыкали в бока индейки вилками.
Мелькали острые зубья, втыкаясь в худеющие на глазах розовые птичьи бока, разевались смеющиеся рты, блестели, сжимаясь и разжимаясь, зубы. Мужчины и женщины в одинаковых балахонах весело жевали, они говорили что-то, но Мари не разбирала слов.
Поляна словно подёрнулась дымкой, а фигуры, сидящие на земле, потеряли контур и стали двигаться в беспорядочном танце. Мари не отрывала взгляда от покрытой коричневой корочкой тушки с остатками ножек. Ей мучительно хотелось вспомнить, где она уже это видела. Мелькали вилки, сверкали края блюда, а шум голосов внезапно стал тише и словно отдалился за край поляны.
Потом она увидела жреца. Он повернулся к алтарю, и снова возложил руки на потемневшую поверхность камня, по которой пробегали красные отблески костра. Ладони жреца вдруг засветились, и она с содроганием увидела, как руки его загорелись огнём.
Огонь стал подниматься выше, забрался по широким рукавам балахона, и внезапно всё тело его превратилось в пылающий факел. Не в силах отвернуться, она смотрела, как лёгкий балахон невесомо сгорает в цветных языках пламени, обнажая фигуру мужчины, светящуюся в свете костра оранжевым светом.
Он обернулся и протянул к ней руки. Мари стояла и смотрела, видя только сияющую огнём белозубую улыбку. На неё дохнуло жаром и терпким, смутно знакомым ароматом, словно от сжигаемой травы. Она закрыла глаза в страхе перед пламенем. Ноги её подкосились, и она упала спиной на алтарь.
Ей много раз приходилось читать в дешёвых романах, как прелестная героиня, озарённая светом костра, камина, или просто одиноко горящей свечи, принимает в свои объятия разгорячённого героя. Фраза: «и всё закружилось перед её затуманенным взором» была бы здесь как нельзя кстати. И весьма кстати была бы финальная фраза о фееричном экстазе. Но ничто не закружилось перед взором Мари, и слова о блаженстве остались просто словами.
Глава 22
— Итак, что мы имеем. Анастасия Кашкина, двадцать девять лет, не замужем. Место работы — секретарь на рецепшен… Фирма мелкая, зарплата так себе. Имеет дочь, тринадцати лет. Понятно.
Филинов вздохнул, глядя в выведенное на экран фото женщины. Округлое личико, мягкий подбородок с ямочкой, румяные щёки под слоем дешёвой пудры. Волосы собраны в пучок, одна прядка свесилась на ухо. В маленькой мочке — серёжка в форме сердца. Дочь учится в интернате. Следователь посмотрел в документы. Так и есть, содержание оплачивает мать. В свидетельстве о рождении, в графе «отец» — жирный прочерк.
Он покривился, яростно поскрёб небритый подбородок.
— Эх, жизнь моя лихая… — пропел дребезжащим тенорком. И добавил вполголоса, тоскливо выводя слова: — Долго я по приютам скитался, не имея родного угла…
Филинов хорошо знал, куда теперь может отправиться девчонка. Следователь опять вздохнул, зло ткнув пальцем в кнопку.