– Нет, вряд ли.
– Помнишь, ты сам настоял, чтобы я взяла тебя с собой? Не будешь же ты утверждать, что из больницы я забрала тебя насильно?
Да, все верно, подумал он. Она не заставляла его бежать вместе. Значит, предположение о похищении и содержании в качестве заложника летит ко всем чертям.
– Пистолет небось в том же месте, что и ключи от машины?
– А зачем тебе ключи?
– А зачем ты их спрятала?
– Ну, преподнесу я ключи на голубом блюдечке с золотой каемочкой, и что ты будешь с ними делать? – лукаво поинтересовалась женщина. – Ты ведь все равно не сможешь вести машину одной левой.
– Но могу попробовать, черт возьми.
– И сможешь оставить меня и Кевина без средства передвижения?
– Точно так же, как ты собиралась бросить меня при первом же удобном случае, – тотчас парировал он, выразительно взглянув ей в глаза. – Должен же я с чего-то начать.
Надо покончить с этим раз и навсегда.
Кендал соскочила с кровати, подвинула к себе поднос, что лежал на ночном столике. Он подозрительно наблюдал за ее действиями: она достала пластиковую бутылку со спиртовой растиркой: маленькие ножницы и спирт.
– Значит, покончить раз и навсегда? Давай снимем швы с твоих ран.
– Черта с два.
– Да не бойся ты, это не страшно.
– Легко тебе говорить. Швы-то не твои. Почему бы нам не обратиться к врачу?
Кендал смочила спиртом кусочек марли.
– В этом нет никакой необходимости. Швы следует просто надрезать, а затем вытащить пинцетом. Я видела, и не раз, как это делается.
– А я видел операцию на открытом сердце, – возразил он. – Но это же отнюдь не означает, что я могу проделать то же самое.
– Когда это ты видел подобное?
– Обычная метафора. – Джон кивнул на поднос. Сейчас же убери всю эту дрянь подальше. С этими ножницами я тебя к себе не подпущу. Откуда мне знать, вдруг ты перережешь мне вены?
– Задумай я это сделать, выбрала бы более подходящее время – когда ты спишь. Да и не стала бы ждать две недели.
В этом есть свой резон, подумал он. Она, безусловно, хочет от него избавиться, но вряд ли пойдет на убийство.
Во всяком случае, ему так казалось.
– Перестань вести себя как мальчишка и наклонись, – приказала она и уверенно приблизилась. Но он крепко схватил ее за руки.
– Ты, вообще говоря, знаешь, что делаешь?
– Доверься мне.
– Ни за что на свете.
Кендал закатила глаза, сожалея, что придется тратить время на объяснения.
– На поверхности осталось лишь несколько швов. Все остальные раны уже заросли, а швы рассосались.
– Откуда ты знаешь?
– Доктор сказал. – Кендал посмотрела на него сверху вниз открытым и честным взглядом. – Больно не будет, обещаю. Рана уже затянулась.
И правда, вот уже в течение нескольких дней он не чувствовал никакой боли. И голова больше не раскалывалась. Можно было даже вымыться с головой. Раны затянулись и вызывали легкий зуд, да еще потихоньку отрастали волосы и ему все время хотелось почесаться.
– Ладно, – нехотя согласился он, – но если начнет болеть… – и отпустил ее руки.
– Я сразу же все брошу.
Кендал мягким, но уверенным движением наклонила его голову. Затем продезинфицировала рану.
– Сиди спокойно, – проворчала она, сняв бинты и взявшись за маникюрные ножницы.
Затаив дыхание, она приступила, и если бы не металлическое клацанье ножниц, то он ни за что бы не догадался, что первый шов уже снят. Все его внимание сосредоточилось на другом – близкое свежее дыхание женщины, ее бедра, округлость которых он уже ощущал своим плечом, ее вздымающаяся грудь чуть ли не перед самым носом – все это волновало гораздо сильнее, чем страх боли.
Возможно, ему не следовало искать ее близости. Тогда это показалось хорошей идеей. А оказалось глупым способом проверки истинности ее «брачной» истории. Пожалуй, за эту тактическую ошибку лично он расплачивался куда сильнее, чем она. Колыхание ее груди под ночной рубашкой или майкой вызывало у него бесконечные грезы и несбыточные мечты.
– Ты в порядке? – неожиданно спросила Кендал.
– Да, конечно.
– Твоя нога все еще тебя беспокоит?
– Нет.
– Тогда в чем же дело?
– Ни в чем.
– Ну так перестань ерзать. Я ничего не смогу сделать, пока ты не сядешь спокойно.
– Давай побыстрее, ладно? – сердито бросил Джон. Она положила ножницы и взяла пинцет:
– Возможно, ты почувствуешь легкую…
– О-о-о!
– Снимаю.
– О-о-о!
Она немного отступила назад и поставила руки в боки. Майка, натянувшись, выявила ее пышные формы. – Может, ты хочешь сделать это сам?
«Я хочу сделать тебя», – кричало в его душе.
– Скажи и я сразу же все брошу.
– Ты зашла так далеко, что надо побыстрее кончать, черт возьми.
Спустя какое-то время она закончила сию неприятную процедуру и продезинфицировала шрамы спиртом. Он почувствовал легкое пощипывание, но ни словом не упрекнул.
– Как только твои волосы отрастут, – произнесла она, убирая ненужные инструменты, – ты будешь чувствовать себя как новенький.
– Вряд ли.
– А, амнезия? Все еще никаких проблесков?
– Не притворяйся, что разочарована, – хмыкнул он. – Ты же не хочешь, чтобы я что-нибудь помнил?
– Очень даже хочу.
– Тогда почему не помогаешь мне вспомнить прошлое? Как только дело доходит до чего-то важного, ты тут же становишься сдержанной.
– Доктор сказал…
– Доктор сказал, доктор сказал, – передразнил он недовольным голосом. – Ты как-то говорила, что не доверяешь этому болтливому и самодовольному идиоту, но сие ничуть не мешает тебе ссылаться на него, когда это выгодно.
– Доктор сказал, – продолжила она, не обращая внимания на возражения, – что мне не следует обременять твое сознание избыточной информацией.
Кендал явно выглядела недовольной из-за его ворчливости и грубости. Неужели эту женщину ничто не волнует, подумал он. Ее удивительно спокойный голос и исключительная невозмутимость не только не успокаивали его, а наоборот, доводили до белого каления.
– Тебе ни к чему торопиться с восстановлением памяти и насиловать себя, – пояснила она. – Память вернется только тогда, когда сама этого захочет. И незачем ее подгонять.
– Ага, тебя это вполне устраивает.
– Спорный вопрос, – сказала Кендал – Хорошо, валяй. Что ты хочешь узнать?
– Кто отец твоего ребенка?
Наконец-то! Честная, не наигранная, импульсивная реакция. Она была просто потрясена откровенностью вопроса. Он застал Кендал врасплох. Она ожидала услышать все что угодно, но только не это.
– Это не мой ребенок, – с уверенностью заявил Джон. – Я знаю, что не мой, – повторил он твердо. – Он не вызывает у меня никаких эмоций. Он не плоть плоти моей.
– Да как ты можешь? Откуда ты знаешь? Ты ведь даже ни разу не дотронулся. Даже не посмотрел на него ни разу.
– Я… Я не могу, – запинаясь, выдавил он. – Он… вообще дети… Они… – Что он мог ей сказать? Что они наводят на него ужас? Кендал подумает, что он сумасшедший, и будет права. Нет, самое близкое по значению слово, которое, пожалуй, передаст всю гамму его чувств, – это страх. Каждый раз, приближаясь к ребенку, он испытывает прямо-таки животный страх.
Кендал с любопытством уставилась на него, ожидая, когда же он выскажется.
– Мне слишком не нравится, как они хнычут и плачут, – наконец произнес он.
Одна только мысль о детском плаче доводила его до нервного тика. Он слышал отзвуки своего недавнего кошмара, но вместо того, чтобы отогнать их и побыстрее забыться, усилием воли воскрешал все подробности. Он старался раздвинуть границы сознания и на этот раз уловил что-то такое, что раньше всегда ускользало. Во сне он отчетливо обнаружил стремление во что бы то ни стало прекратить детский плач. Но сейчас понял еще кое-что поинтереснее: он боялся внезапного молчания так же сильно, как и плача. Вероятно, потому, что молчание ребенка в его сознании ассоциировал ось со смертью. Теперь Джон хорошо это знал. А также знал, что каким-то образом несет за это ответственность. Господи.
Прошло немало времени, прежде чем он осмелился открыть глаза. Он чувствовал себя физически истощенным и подавленным, будто снова пережил ночной кошмар.