Это был ещё один пострадавший от истории край. Эта сука никого не щадит, наезжает по полной. Чуть копнёшь, да даже и копать не надо, глянец туристических проспектов чуть-чуть соскобли и — закапает кровь обильно полившая этот край, как и любой другой, впрочем, где хотя бы сто лет обитали племена хомо сапиенса — Человека Разумного, как записано в классификации Карла Линнеуса.
Да, умели они позабавиться в своём 18-м веке, а? Ты только глянь на портрет Карла кисти его земляка А. Рослина — едва сдерживается, чтоб не расхохотаться от собственной шутки: да, господа мои, это я причислил вас в род Разумных из семейства гоминидов!
Звался этот край Эльзасом, а остальное всё как у людей: свевы на кельтов, франки на алламанов, мадьярские орды не раз набегали, край ходил из рук в руки, от одного государства к другому. Народная память бережно хранит отметины набегов «диких англичан», нашествия шаек Арманьяков.
А в Тридцатилетнюю войну вообще каждого четвёртого вырезали, но это и Бог велел, выяснялись как правильнее в Христа верить и ближнего своего возлюблять.
Людовик 14-й помог определиться, что край этот всё же французский. Типа всё устаканилось до 1871, когда Германия империей стала и стала показывать кто в Европе хозяин, Францию на колени поставили и пришлось ей Эльзас отписать победителю, по поводу капитуляции во франко-прусской войне.
Тут, конечно, новый порядок начался, Немецкий, скажешь кому-то «бонжур!» — штраф плати за небрежность выражений.
Полста годами позже вернулся край в лоно родимой Франции, когда Германии Первую Мировую проиграла в 1918. Но двадцать с небольшим лет спустя вернулось всё на круги своя. Опять Германия Францию в привычно-знакомую позу поставила, в 1940.
Три аннексии на глазах одного поколения (правда, третью Гитлер официально не объявлял, но призывники в Германскую Армию и войска СС (это не одно и то же) загребались регулярно).
Оттого-то Эльзасцы на двух языках общаются, а найдутся даже кто и Аллеманским владеет, но таких мало и они из дальних деревень, потому что Аллеманский в школьной программе никогда не стоял.
Хуторок Эмиля и Мадлен находился в северной части Вогезских гор на склоне обращённом в строну долины Рейна, восточнее торных дорог идущих к шахтам и карьерам в Южных Вогезах.
Стены дома сложены из тёсаного камня различной величины и всяческих серо-буро-красных оттенков, под высокой крышей из потемнелых, внахлёст уложенных досок как и в крыше коровника-конюшни-сеновала от угла хозяйского дома, в поперечном ему направлении.
Дом, по Брянским понятиям — дворец: кухня, спальня, прачечная и кладовая. Ну а коровник с конюшней понятно, хотя ж опять же из камня!
Ивану выдали гражданское обмундирование, от младшего брата Эмиля, уже полгода как призванного.
Неделю откармливали на сеновале. Места тут тихие, но бережёного Бог бережёт.
И спал он там же.
Когда Эмиль увидел, что с сеновала Иван сходит не только по нужде, то вечером отвёл в коровник и дал лопату, показал где тачка и куда навоз возить.
А Иван и рад — глаза закроешь, вдохнёшь, а дух сладкий как от Бурёнки в сараюшке возле Батениной избы на Брянщине.
Так и пошло, хотя не только Бурёнка, конечно, опять же и мерин чалый и виноградник большой, да и дров наколоть. Но это Ивану не в тягость, сызмальства приучен, но правда, в работе порой застывал — вокруг поглядишь, ух до чего забирает эта горная красота.
Обедают Эльзасцы на кухне, в конце дня, после трудов праведных.
Потом Мадлен и Ивану поесть приносила с фонарём, на сеновал же. Не ровён час наскочит эСэС-мэнеров патруль на своём мотоцикле.
Он жевал, а она на него смотрела в скудном свете от фонаря на крюку, а уж как он рот оботрёт, она ему viens ici, fou Ivan, спиною на сено, подол выше живота и коленками в темноте отсвечивает. А Иван-то и рад. Хотя не каждый день.
В первый раз, как она ему viens ici показала, Ивану как-то ну совсем никак ну не так как-то. Эмиль мужик неплохой и опять же хозяин. Оно и хочется, и колется куда ни кинь.
— Так Эмиль же, — сказал Иван.
Мадлен засмеялась, подлегла поближе, говорит: «Fou Ivan!», — и ладошку свою женскую ему туда запустила, откуда все какие есть в голове соображения улетучиваются, а дальше и не приходят, покуда и сам рядом на сено не опрокинешься, отдышаться.