И пацанёнок хозяйский тоже сказал «орвар Иван!» как и мать его, он уже начинал разговаривать. Иван показал ему «козу», Этьен засмеялся и поехал Иван прямиком в портовый город Брест на «шевроле» Шарля.
Тоже весёлый парень, часто смеялся, повторял «оляля!», говорил всю дорогу, хоть и видел, что Иван «компре па», иногда и пел даже, радовался, что не убило его в партизанах, а теперь он большая шишка с легковой автомашиной.
В Бресте он сдал Ивана местному шишке и уехал, «орвар Иван!», до Страсбурга путь неблизкий, а может и тут ещё какие дела были, заодно.
С местным шишкой Ивану легко было, тот говорил по-Русски ну как совсем Русский, мужик в годах, месье Панкратеф, из эмигрантов, которые в Гражданскую убежали.
Но говорил исключительно по существу и кратко, просто иногда в сторону вздыхал.
А Иван в лагере Штутгарта усвоил к людям с разговорами не лезть, если сами не начинают.
Панкратеф объяснил, что надо подождать, пока ещё попутчики для парохода соберутся и отвёл Ивана в типа казармы какие-то где уже человек 30 дожидалися.
Один тоже в партизанах-маки сражался, как свечереет часто в город уходил и возвращался на подогреве от вина. Тоже наверное привычка партизанской жизни, про которую он начинал рассказывать и про их партизанскую базу в деревне Орадур и что эсэсовцы в соседней деревне творили. Та тоже Орадур называлась и они её с партизанской базой на своей карте спутали.
Иван его рассказам не сильно-то и верил, хотя и сам войны навидался, но одно дело из пушки снаряд пальнуть и не видеть как тот за пару километров кишки из кого-то мотает, а даже и стрелять по тем, кто на тебя бегут, а другое… нет, не верил Иван подвыпившему человеку, правда недоверие не выражал, а сдерживал про себя, благодаря лагерной выучке и тому уроку от палки капо Щурина.
Юлю Иван увидал на четвёртый день, когда она появилась за женским столом казарменной столовой вместе с партией прибывших из Дюссельдорфа, их целый вагон доставили. И вот как только увидел, так сразу и полюбил. С первого взгляда.
Правда слов он таких не знал и обед свой доел до конца, для маскировки, чтобы никто не догадался. Хотя в тот раз она была совсем не в том шикарном сером платье.
Но ребята всё равно заметили и потом в казарме хаханьки строили.
Так что в своей любви он ей открылся уже на пароходе. В первый же день пути. Дольше уже не мог сдерживаться.
Когда их колонну в порт повели, всех сколько собралось для парохода, она как раз была в том сером своём платье. Улочка шла под уклон, а из-за облаков солнце выглянуло, а впереди Юля со своим чемоданом (Иван ещё не знал, что так её зовут) и это платье и её ноги в нём идут и тень по платью на каждый шаг играет мельк-мельк и он понял, что красоты такой ему не встретить больше никогда и ещё сильнее полюбил, с каждого взгляда на каждый шаг, а сколько всех их набралось — неизвестно. Кто их считать-то будет?
Тут солнце обратно спряталось, а Ивану поссать прикрутило и он заскочил во дворик небольшого дома, потому что колонна шла без охранения, как в 42-м через Харьков, просто все уже в штатской одежде.
Ну помочился там Иван на кустик. Густой такой, плотный и высокий достаточно. А рядом верёвка бельевая и вещи на ней не мокрые, а так — проветриться.
И там женская одна вещь, и как раз бы пришлась на Юлю, к тому её серому платью.
Ну и попутал чёрт Ивана — ухватил, да и в свой мешок с одёжей погибшего брата Эмилиного вопхнул и побежал колонну нагонять, что уже к мосту подходила, а за ним корабли вдоль реки. Всё равно война спишет, хоть даже и кончилась.
Не знал Иван, что та никогда не кончается, что это ещё та зараза, хуже перманентной революции что, впрочем, ему простительно, он таких слов не знал…
Уже как вышли в открытое море и свернули в проливе Ла-Манш направо, он подошёл к ней познакомиться. Сам-то он неразговорчив, да и Юля больше за борт посматривала на красивые волны под солнцем. И тогда он сказал:
— Юля, я хочу вам сделать подарок, только вы не отказывайтесь.
Он развязал свой заплечный мешок, вынул сверху и ей протянул.
— Вот. Нате.
— Что это?
— Ну подарок, всё равно на меня ж никак.
Он расправил и протянул ей. Она чуть помедлила, но потом взяла и набросила себе на плечи, потому что хоть и солнце, но ветерок пробирал.