Слишком длинный остров подвернулся.
Нам же всегда хочется как лучше, покуда дойдёт, что взялись не с того конца, ну так проволокой примотаем, в надежде что авось постоит пока ещё, и — вперёд, к новым свершениям!
Проходными, он вывел их в более просторный двор и, мимо ямищи громадной воронки («извините, у нас тут немного не прибрано!»), они втроём поднялись на четвёртый этаж второго подъезда, где Маклер распахнул незапертую дверь и вскрикивая «Мадам Фима! Мадам Фима!» двинулся по прямому коридору с высоким потолком.
За ним шёл Иван с чемоданом (слово «саквояж» он не знал) и следом Юля, стараясь уберечь платье от детской беготни с ночными горшками и от старушек с бутылками постного масла, а иногда керосина, в различных, зачастую непредсказуемых направлениях.
Коридор закончился большой комнатой без окон, но с двумя длинными столами, на одном из которых стояли два примуса (один сипел синим пламенем под алюминиевой кастрюлей) и керогаз на две конфорки, не задействованный.
Из-за второго стола, собирая ворох разброшенных карт в одну колоду, поднималась женщина в шёлковом халате и волосах наверченных на папильотки из клочков газет.
— Принюхайтесь, Евдокия, ваш кондёр уже дошёл, можете идти уже кормить вашего Жорика обедом.
Её компаньонка, в халате ситцевом и в косынке на волосах, безропотно закрутила примус и, ухватив ушки кастрюли одной большой тряпкой, покинула помещение.
— Господин Маклер, ну так уже здравствуйте! — радостно воскликнула женщина в папильотках.
— Без формальностей, Мадам Фима, у меня ещё масса дел на сегодня. Позвольте вам представить мою сводную сестру Изольду с её сводным братом.
Всего пару минут, как соступили с дилижанса из Расторгуевска.
Им нужен номер в вашем отеле на 3 дня. Они тут по путёвке Совнаркома для ознакомления с духовным наследием уцелевшей архитектуры.
— Ах, господин Маклер, вы знаете как всё сейчас сложно…
— Мы только что условились пропустить формальности.
— Ну есть одна комнатка…
— Тогда представьте ей гостей, а её им.
Они вернулись в длинный коридор и, недалеко от кухни, Мадам Фима достала ключ из шёлкового кармана и отперла дверь направо.
Все четверо зашли внутрь.
Комнатка больше смахивала на камеру, однако на гвоздях вбитых в деревянную перегородку висели плечики для одежды, а в небольшом окне, возле железной койки с матрасом и подушкой под армейским одеялом, решётка отсутствовала.
— Приемлемо, — решил за всех Маклер. — 3 дня. Питание включено в стоимость путёвки. И гостям столицы по сувениру от вашего пятизвёздочного, в виде заплечных мешков. А также, передайте Самуилу Яковлевичу, что в четверг я зайду в час дня пополудни.
Он взглянул на Юлю сияюще-чёрными глазами. Он не рисовался, не старался вызвать ни восхищения, ни страха, ни симпатии. Он разыгрывал эндшпиль.
Не отрывая взгляд от этого блеска, Юля сделала шаг в сторону Ивана, наощупь взяла из его рук саквояж и поставила на койку, чтобы открыть и выложить всё бывшее в нём поверх суконного одеяла.
Юноша, принял от неё саквояж с ввалившимися в пустоту боками. Он был на полголовы ниже Юли, но ей казалось, что в этот блеск она смотрит снизу вверх.
— Всем — адье! — Маклер потрогал кепку у себя на голове и — вышел.
— Кто это? — Юля потрясённо опустилась на один из двух стульев возле стола в углу.
— Я таки вас понимаю, — сказала Фима, — свежего человека он может довести до чего угодно, а во всём виноваты его родители. Сколько раз я говорила его родителям — отдайте ребёнка в школу. Школа сделает из него нормального, как все!
Но разве они кого-нибудь слушали? Богема! Непревзойдённые Давид и Лия Дорфман. Театральный псевдоним Деревнёвы.
Их специально приглашали в Москву, когда Сталину доложили про неповторимый талант Питерских актёров.
И вы знаете что было там? Так я вам скажу. Сталина везут в Большой Театр из его дачи на закрытое представление спектакля, а Давид заявляет, что он не станет играть перед пустым залом. У него нет вдохновения для пустого места.
Вы представляете? Бедных кремлёвских курсантов по тревоге поднимают для заполнения партера и галёрки.
Не знаю что был за спектакль, я больше связана с живописью, но Иосиф Виссарионович ни разу даже не закурил свою трубку! А в конце спектакля он сказал присутствующим в правительственной ложе: «Этат цволач одной своей паузой может сказать больше, чем товарищ Молотов за один час своей речи. Ва!».