— А где же его родители?
— В 41-м они отказались эвакуироваться на Свердловскую киностудию. Остались в своём любимом городе белых ночей. Они отказались получать паёк в спецмагазине. Хотели быть не только плоть от плоти, но и единым целым с Питером.
Получали паёк — 125 граммов на сутки, в котором хлеба было 50 грамм, а остальное — добавки-обманки и вода…
Читали монологи на Ленинградском радио. До февраля.
В конце месяца в их квартиру вломились, удавили обоих и вырезали ягодицы для холодца на чёрном рынке.
Все знали это из чего, не знали из кого.
Зима 41-42-го была самой трудной я вам таки скажу…
* * *
Пазлик #30: Излияние Недоумения
Коридор за дверью из комнатки жил довольно шумно. С самого утра женские голоса кричали наставления уходящим на работу голосам мужским, кратко недовольным, вперемешку с детскими плачами, визгами, заливистым смехом.
Женские воспитывали расшалившийся дурдом, пререкались между собой, переходили в скандалы на тему прошлых обид и неправильного поведения оппонентки в былых ситуациях.
И только окрик Мадам Фимы мог угасить склоку или когда в коридоре начинало звучать громкое пение фальшивящего певца:
Мы конница Будённого и про нас…
Юле вспоминалось слово Константина «гнидючник» и, глядя за окно на громадную воронку во дворе, она думала — уж не эту ли имел он ввиду?
Трёхразовое питание из кухни приносил Иван: два стакана чая с сахарином и столько же очень тонко нарезанных кусочков хлеба утром и вечером, в обед каша из крупяных концентратов на воде.
Срок путёвки Совнаркома истекал через один день, саквояжей больше не было. Юля постоянно думала как выжить двум беспаспортным беглецам, но не находила ответа…
Относя вечерние стаканы и блюдце из-под хлеба на кухню, Иван увидел, что там на удивление пусто, если не считать мужика в недельной щетине на обритой голове, который сидел за столом без примусов перед бутылкой водки и краюхой тёмного хлеба.
Внимательно и молча проследив движения Ивана ставящего посуду рядом с керогазом, как наказывала Фима, мужик спросил:
— С какого рода войск, служивый?
— Танкист, — неохотно соврал Иван.
— Ац-тавить баки забивать старшему по званию! Правду говори, пехота! Иди-ка тут вон сядь.
Оглаушенный словом своего взводного, Иван послушно сел на табурет напротив незнакомца и, то поднимая глаза к прямому взгляду незнакомца, то упирая их в доски стола, признался, что он дошёл только почти до Харькова.
Тут бритоголовый присвистнул и пробормотал: «Барвенковский выступ. Стратеги мать вашу!» — и послал Ивана взять один из только что принесённых стаканов, потому что у него самого была чайная чашка.
Иван исполнил и спросил про имя собеседника.
— Аника Горохович. Ты дальше давай рассказывай.
Он налил им обоим водки, разломил хлеб надвое, а когда выпили, понюхал свою половинку и положил обратно.
Иван рассказал про лагерь в Штутгарте, про ящик, про сельхозработы в Эльзасе.
Всё рассказал он без утайки до самого «шевроле», с которого начался его путь возвращения на родину.
— Тут у тебя неувязочка, Иван, таких как ты и всех нюхнувших жизнь за пределами революционных преобразований без пересадок гонят строить светлое будущее в Заполярье. А ты тут водку пьёшь и туфту мне гонишь.
Иван опустил голову и сделал чистосердечное признание про побег с острова Котлин.
Аника Горохович задумался, а когда на кухню заглянула Мадам Фима, сказал:
— Фима Вениаминовна, а покличьте нам сюда Самуила Яковлевича на консилиум, пожалуйста.
— Сейчас, Антон Григорьевич.
На кухне появился недостаточно выбритый пожилой человек в очках с толстыми стёклами.
Антон Григорьевич пригласил его на третий табурет, но ничего не налил по причине пустоты в бутылке и сообщил о необходимости обеспечить пару молодых людей бумагами для безболезненного проживания в стране победившего бюрократизма.
— Зная ваш талант живописца, Самуил Яковлевич, о качестве произведения сомнений быть не может.
— Спасибо вам Антон Григорьевич, стараюсь по мере сил, однако возникает вопрос смежников, тут нужен не простой холст, а с водяными знаками, опять же таки палитра, обработка для придания сепии нужной градации, всё это требует затрат…