Иван понял, что нужны деньги, которых у него нет, но есть котиковое манто из Бреста, его подарок Юле, она должна понять…
— Щас, — сказал Иван, — щас приду, вы подождите. — И он ушёл в номер-камеру.
Вернулся он не сразу, сел обратно и положил кулак на стол, а когда раскрыл, на широкой мужицкой ладони лежало нежное кольцо с небольшим камушком, которое тупой ублюдок Отто когда-то обронил в спаленке Юли с колокольчиками на стене.
Очки Самуила Яковлевича взблеснули и вскинулись на лоб поверх густых бровей, довольно седоватых. Он стиснул веки с крайней напряжённостью и проговорил:
— Не может быть! Позвольте…
Пальцы, с каёмкой «траура по кошке» под ногтями, чётко сняли украшение с ладони:
— Так я вам так скажу, что эта вещь дороже… и намного.
— Если вас не затруднит, займитесь обращением товара в деньги, я знаю, что моего сослуживца вы не обидите… на исполнение шедевра пары дней достаточно?
— Вполне конечно да таки.
— Вот и чудесно, объявляю обсуждение закрытым.
Склонившись вбок, он катнул из-под стола тележку на четырёх колёсиках, остановил и сноровисто опустился в неё своим укорочённым телом без ног. Подбородок бритой головы оказался вровень со столешницей.
Толкая кулаками пол, он покатил мимо вставших в полный рост Ивана с Самуилом в конец коридора, распевая громко и фальшиво:
Мы конница Будённого и про нас
Былинники речистые ведут рассказ…
Через два дня Иван и Юля сходили в ЗАГС Васильевского острова (типа полевого испытания изделию Самуила Яковлевича, который в порыве вдохновения успел сотворить целый вернисаж: военный билет рядового Жилина уволенного в запас подчистую по случаю тяжёлой контузии в Битве за Берлин, а также диплом учительницы Немецкого языка для Юли).
В ЗАГС они брали только паспорта и получили там дополнительные штампы о наличии законного спутника жизни.
Конец пятиминутной церемонии был омрачён появлением двух человек в штатском. Они сказали женщине с печальными глазами, что только что зарегистрировала их брак и убирала резиновый штамп в жестяную коробочку:
— Гражданка Панкратьева? Пройдёмте с нами.
Ивану фамилия показалась знакомой, где-то он её слышал, но где?
А Юля просто переживала прилив страха, но увели одну лишь регистраторшу, без них.
В «гадючнике» им подсказали адрес Бюро по Трудоустройству и через день они отбыли с Московского вокзала в Центральную Азию поездом «Ленинград-Ташкент», куда завербовались на работу как фронтовик с молодой женой, которая его всё же дождалась…
За окном поплыл перрон вокзала и посреди суетной толпы уцелевших в Бойне № 2, поверх общей мельтешни голов, Иван увидел слишком свежую, невероятно незатасканную будёновку — ведь с Финской больше шести лет прошло. Лица он различить не смог.
Стоял тот неподвижно, а вокруг спешили выжившие в войне, которую впоследствии назовут ВОВ или WWII, для краткости, нам же всегда некогда — что было, то сплыло и хорошо, что худшее позади. Нам некогда понять невозможность этой грёзы, понять, что бойня с нами навсегда и радуйся пока она не докатилась до твоей деревни, эта бойня, что перманентно меняет свои формы и номера.
Уж такова наша природа — ставить меты и вехи, хоть как-то показать — строкой в книжке ветерана, наскальным рисунком на стене пещеры, гурием на вершине, куда взбрёл едва живым от усталости. Хоть чем-то доказать, что и мы тоже жили-были и тем продлить себя во времени, куда нам не войти, но этой вот отметинкой пережить самого себя же…
Зачем? Для бойни со следующим номером?
А всё же хочется, знаю — сам такой, и этому тут уж даже слов никак не подобрать кроме «хотя конешно, но оно всё же таки шо ж, а если вдуматься то, в определённой степени, даже и однако…»
* * *
Пазлик #31: Усложнение Покаяния
Нет, хоть убей, не может, не в силах Дмитро Иваныч вспомнить как открывал он в ту ночь дверь. И открывал ли вообще. В ту проклятую ночь.
Хотя, конечно, ночь не виновата и обвинена облыжно, напраслину на неё возвели, чернуху подшили и нечем ей теперь отмыться, поскольку и сам Дмитро Иваныч совсем уж не упомнит наотрез — как он открыл тогда эту грёбаную дверь и вообще он ли.