Когда наступил вечер, отряд выбрал для лагеря слегка покатый склон, усеянный валунами и редкими пучками растительности. Тело горы Сиккихок заслоняло их от сильного ветра, несущего снег. Саймон сбросил рюкзак и начал собирать валежник для костра. На минуту он замер, наблюдая, как солнце скользит за горы на западе, одна из которых, он это знал, Урмсхейм, драконья гора. Горизонт был расцвечен красками, не уступавшими по яркости розам Хейхолта.
Аннаи, родственник Джирики, который пал, защищая жизнь своих товарищей, похоронен там, на Урмсхейме; солдат Гримрик, крепкий тихий человек, покоится рядом с ним. Саймон вспомнил, как Гримрик насвистывал, отправляясь на север из Наглимунда, и тонкий звук этот то раздражал, то приободрял путников. Теперь он погружен в вечное молчание. Ни он, ни Аннаи не увидят этих бесполезно прекрасных красок, расцвечивающих небо, на которое смотрит Саймон.
Где они? В раю? Как могут ситхи попасть в рай, если они в него не верят? И куда, они считают, деваются их соплеменники после смерти? Саймон полагал, что они язычники, - они не такие, как он. Но Аннаи был верным другом и отважным бойцом. Более того, он был добр к Саймону, и доброта у него была своеобразная, чисто ситхская. Как может Аннаи не попасть в рай? Не может же рай быть таким нелепым местом!
Злость, на миг утихомирившаяся, вернулась. Саймон изо всех сил швырнул одну из подобранных палок. Она пронеслась по воздуху, затем ударилась о землю и закувыркалась вниз по каменистому спуску, исчезнув под конец в низкой поросли внизу.
- Где ты там, Саймон! - раздался позади голос Слудига. - Нам нужен хворост. Ты что, не проголодался?
Саймон не обратил на него внимания, устремив взгляд на розовеющее небо и в отчаянье сжав зубы. Он почувствовал руку на своем плече и со злостью сбросил ее.
- Пойдем, ну, пожалуйста, - мягко сказал риммерсман. - Ужин скоро будет готов.
- Где Хейстен? - спросил Саймон сквозь зубы.
- О чем ты? - Слудиг склонил голову набок. - Ты же знаешь, где мы его оставили, Саймон.
- Нет, я хочу знать, где он, где сам Хейстен.
- А-а, - улыбнулся Слудиг в свою густую бороду. - Душа его на небесах, она у Господа нашего Узириса.
- Нет! - Саймон снова посмотрел на небо, темнеющее первыми мертвящими красками ночи.
- Что с тобой? Почему ты так говоришь?
- Нет его в раю. Рая вообще нет и не может быть, раз все его представляют по-разному.
- Ты дуришь, - Слудиг пристально посмотрел на него, пытаясь угадать его мысли. - Может быть, каждый уходит в свой рай, - сказал солдат, потом снова опустил руку на плечо Саймона. - Богу известно то, что ему известно. Пойдем посидим.
- Как может Бог позволить людям умирать ни за что? - спросил Саймон, обхватив себя руками, как будто стараясь сохранить что-то внутри. - Если Бог это допускает, он жесток. Если же Он не жесток, тогда... тогда он просто беспомощен. Как старик, который сидит у окна и не может выйти из дома. Он стар и глуп.
- Не веди речей против Господа, - сказал Слудиг строго. - Над Господом не смеет насмехаться неблагодарный юнец. Он дал тебе все дары жизни...
- Это ложь! - крикнул Саймон. Глаза солдата расширились от удивления. Головы сидящих у костра обернулись к ним. - Это ложь, Ложь! Какие дары? Ползать повсюду, подобно жуку, в поисках пищи, ночлега, а потом быть уничтоженным без всякого предупреждения? Что это за дар? Делать правое дело и... бороться со злом, как учит Книга Эйдона, - а если ты так поступаешь, то тебя убивают! Как Хейстена! Как Моргенса! Дурные продолжают жить, и богатеют, и смеются над добрыми! Глупая жизнь!
- Опомнись, Саймон! Ты говоришь так от затмения ума и от горя...
- Это ложь, и нужно быть идиотом, чтобы ей верить! - воскликнул Саймон и швырнул хворост к ногам Слудига. Он повернулся и побежал вниз по горной тропе, исполненный огромной, теснящей грудь боли. Он бежал по вьющейся тропинке, пока лагерь не исчез из виду. Вслед летел лай Кантаки, похожий на хлопки в соседней комнате.
В конце концов он опустился на камень у дороги, вытирая руки о потертую ткань потрепанных штанов. Камень оброс мхом, коричневым от постоянных ветров и морозов, но все еще живым. Он долго смотрел на этот мох, не понимая, почему он не в состоянии заплакать, и даже не зная, хочется ли ему заплакать вообще.
Через некоторое время он услышал какой-то цокот и увидел, что к нему спускается Кантака. Волчица опустила нос к самой земле, улавливая запахи. Она соскочила с камня и принялась рассматривать Саймона, склонив голову, затем обошла его, потершись боком о его ногу, и продолжила спуск, вскоре превратившись в серую тень в надвигающихся сумерках.
- Саймон, друг мой, - Бинабик вынырнул из-за поворота тропинки. - Кантака уходит очень немного охотиться, - сказал он, наблюдая за ее тающей тенью. Она не очень любит целый день ходить по моему прошению. Очень благородно от нее приносить жертвенность для меня.
Когда Саймон не ответил, тролль подошел и присел около него, положив на колени посох.
- Тобой владеет расстройство, - сказал он.
Саймон набрал в грудь воздуха, а потом выпустил его.
- Все ложь, - вздохнул он.
Бинабик приподнял бровь.
- Что означивает "все"? И где ты находил причину именовывать это ложью?
- Я думаю, мы ничего вообще не можем сделать. Ничего, чтобы стало лучше. Мы все умрем.
- С течением времени, - согласился тролль.
- Мы умрем, сражаясь с Королем Бурь. Было бы ложью опровергать это. Бог не собирается ни спасать нас, ни помогать нам. - Саймон поднял камень и швырнул его через дорожку, где он с шумом исчез в темноте. - Бинабик, я не смог даже поднять Торн. Что толку в мече, если его не поднять, им нельзя воспользоваться, , его нельзя пустить в дело? Как, будь их даже три Великих меча, или как их там, как могут они убивать врагов? Убить уже мертвого?