Она падает в кровать, замотавшись в одеяло, будто хочет спрятаться от призраков. Живот болит беременностью двадцатилетней давности. Бренди, японский, неясной марки, своё дело сделал. Она засыпает за пять минут.
— Уезжайте домой.
Волосы Барбары почти высохли; она перебирает их пальцами.
— Янки, гоу хоум. Какая неоригинальная фраза. Особенно в ваших устах, старший следователь.
— Янки?
— Американцы. Американцы, убирайтесь домой. Так говорили повсюду, от Вьетнама до Сальвадора. От Гренады до Сомали.
— Не издевайтесь надо мной, миссис работница американского правительства. Вы не понимаете. Я забочусь о вашей безопасности. Вот почему я советую вам уезжать домой. То, что вы американка, тут ни при чём.
Барбара откидывает волосы назад. Плавное движение, чем-то подобное движению капель на лобовом стекле.
— И всё-таки американцы вам не нравятся?
Пиао поворачивается к окну. Солнце яростно красное, как потёк крови на её светлом платье — он видел, как оно лежит на полу в ванной.
— Я не собираюсь обсуждать американцев, мы говорим о вас. Кровь всё ближе. Уезжайте из Китая. Всё это как-то с вами связано. Оно, как вода, утекает между пальцев. Не скажу, в чём именно дело, но я чувствую. Вы, сотрудник американского правительства, сама по себе часть загадки. Может, вы уже это поняли?
Она не говорит ни слова. Черта американского политика — держать язык за зубами.
— Уезжайте из Китая.
— Нет. Нет…
Она стоит перед ним на фоне солнца. Яростная. Слова не поспевают за чувствами.
— …нет. Кровь всё ближе, я знаю. Не надо вот мне рассказывать. Господи, мальчик умер у меня на руках.
Она суёт мокрое полотенце Пиао в руки и идёт в ванную.
— Никуда я не еду. Нас, девчонок из библейского пояса, так легко не испугать. Мой прадедушка стрелял и свежевал бизонов по прериям.
Старший следователь подносит полотенце к лицу. Американские женщины. Китайские женщины. Все пахнут одинаково… духами, железом и нерождёнными детьми.
— Вы должны хорошо понимать ситуацию, если собираетесь оставаться в Китае. Я понимаю, что вы ведёте род от людей, не боящихся ничего, и что бы я ни сказал, это вашего решения остаться. В конце концов, что такое очередная смерть по сравнению со свежеванием бизона?
— Очередная смерть!
Завернувшись в сатиновое платье, она вылетает из ванной. Тонкие завязочки в её пальцах извиваются червями. Мимолётное видение… такие длинные ноги. Правильные изгибы, дуга лебединой шеи. Как же пусто внутри. Он понимает, что отдал бы всё, лишь бы руками провести по этой нежной коже.
— Очередная смерть?
Старший следователь огибает кровать, пусть она станет барьером между ними.
— Студент, примерно того же возраста, что и сегодняшний мальчик. Он учился на гинеколога… подавал большие надежды. Мы никого не смогли убедить осмотреть вашего сына и остальные трупы, вытащенные из реки. Я договорился с ним…
Пиао вытаскивает синюю, мятую пачку сигарет, душевный панда смотрит с картинок; наклоном картонки предлагает сигарету Барбаре. Она отказывается. Прикурив, он надолго задерживает дым в груди, медленно выдыхает.
— …нам нужна была информация, любая, всё, что можно. Студент хорошо сделал своё дело…
Ещё одна глубокая затяжка.
— …я встречался с ним после похорон. Мы увезли его домой к моему двоюродному брату и спрятали на чердаке. Вели себя очень осторожно.
— Так вот куда вы исчезали. Вы встречались с этим студентом, он отчитывался по вскрытию?
Старший следователь кивает.
— Жена вашего брата. Чэнь? Я искала вас. Спросила, где вы. Она дала мне рецепт курицы с баклажаном.
Пиао улыбается.
— Курица с баклажаном — её фирменное блюдо.
— И дипломатия.
— Это тоже, да… я думал, мы очень аккуратно всё провернули. Так тщательно. Но они тоже недостатком тщательности не страдают. Студента увозили из дома брата много позже моего отъезда. Было темно. Недалеко от Туньси мимо проехал седан Шанхай. Тот же Шанхай, который сбил сегодня паренька…
Старший следователь давит сигарету в пепельнице. Проблеск серебра теряется на фоне городского ландшафта.