***
Такси прогудело под окнами в шесть.
Эва упаковала картину в старый плед, и шофер бережно положил ее в багажник.
– Езжайте осторожно, – предупредила она. – Это стоит десять тысяч крон.
Она назвала адрес на Торденшоллсгате и внезапно заметила, что он смотрит на нее в зеркало. А вдруг он знает Майю? Может, каждый второй мужчина в городе побывал в ее постели? Эва стряхнула с юбки соринку и почувствовала, что опять начинает нервничать; хмель прошел, и чувство реальности возвращалось к ней. Странно, она совсем забыла об Эмме, как будто спрятала свои материнские обязанности в ящик комода и опять стала просто Эвой. Да, подумала она. Я просто Эва. И плевать мне на то, что могут подумать другие, я делаю, что хочу. Она улыбнулась. Шофер заметил это и улыбнулся ей в ответ. «Что ты себе вообразил, – подумала она, – я бесплатно не даю».
***
Майя всплеснула руками и втащила ее в квартиру. Вчерашние излишества не оставили ни малейшего следа на ее круглом лице.
– Заходи же, Эва! Привезла картину?
– Ты упадешь в обморок.
– Такого со мной не бывает.
Они распаковали картину и прислонили ее к стене.
– Господи!
Майя потеряла дар речи; она внимательно смотрела на картину.
– Да уж, должна тебе сказать… Действительно что‑то особенное. Она как‑то называется?
– Нет, ты что, с ума сошла?
– А что?
– Если я ее как‑то назову, значит, я за тебя решу, что ты должна увидеть, а я не хочу. Ты можешь посмотреть на нее сама и сказать мне, что ты видишь. А я тебе потом отвечу.
Майя надолго задумалась и, наконец, сказала:
– Это удар молнии. Вот что это такое.
– Да, неплохо. Понимаю, что ты имеешь в виду, но я вижу в ней и кое‑что другое. Землю, которая потрескалась после землетрясения. Или реку, которая бежит через город ночью, при свете луны. Или же раскаленную лаву, которая стекает вниз по обугленной равнине. А завтра, может быть, ты увидишь еще что‑нибудь. То есть, я хочу сказать, мне бы этого хотелось. В том, что касается искусства, тебе надо освободиться от многих стереотипов, Майя.
– Я настаиваю на ударе молнии. Мне не нравится, когда вещи меняются и превращаются во что‑то другое. А вот тебе предстоит кое от чего избавиться, подруга. Я привела в порядок свободную комнату, пойди и посмотри. Ты что‑нибудь ела?
– Только пила.
– Ты хуже младенца, тебя надо кормить. Если я сделаю бутерброд, сможешь прожевать сама?
Она потащила Эву за собой вглубь квартиры. Комната была выдержана в красных тонах: много плюша и бархата и тяжелые, темные шторы.
Кровать, застланная покрывалом с золотой бахромой, казалась бесконечной. На полулежал толстый красно‑черный ковер, ноги проваливались в него – такой он был мягкий.
– Это теперь твои цвета, – сказала Майя решительно. – И у меня для тебя есть красный халат, который легко расстегивается. Из тонкого бархата. Вот здесь, – она прошла в глубину комнаты и отодвинула занавеску, – маленькая ванная с раковиной и душем.
Эва заглянула за занавеску.
– Ты можешь здесь работать, пока я в своем Кризисном центре. Я сделала тебе ключ. Пошли, тебе надо поесть.
– Ты что, все это устроила сегодня?
– Да. А ты чем занималась?
– Спала.
– Значит, можешь поработать до позднего вечера.
– Да нет же, господи, я еще не знаю… Если я вообще наберусь смелости… В общем, я решила, что на первый раз хватит одного. Слушай, – спросила она нервно, – а много попадается неприятных типов?
– Да нет же.
– Но бывает, что кто‑то говорит что‑то неприятное или делает какую‑нибудь гадость?