Воздушное судно, оказавшееся в опасной близости от навершия купола, начало теперь отходить назад. Мне было ясно видно лицо пилота, его расширившиеся при виде спрута глаза, руки на рукоятках рулевого колеса. Аппарат проплыл рядом с нами. Три руки высунулись из окошек гондолы, каждая рука держала поднос на длинной ручке, и каждый поднос был защищен жестяным зонтиком, приделанным к ручке, то ли для спасения подноса от стихии, то ли — если подносы содержали горючие химикаты, что казалось вероятным, — для того чтоб защитить корпус дирижабля, накачанный водородом.
Колокола разом перестали звонить, и в странной тишине мы с Табби бесполезно кричали тем, кто был на борту воздушного судна, чтобы они убирались. Я отчетливо видел камеры на треножниках и сгорбленные тени фотографов под темными накидками. Внутри гондолы трижды быстро сверкнуло — вспыхнули люциферовы спички, которые полетели, словно маленькие метеоры, к подносам с насыпанными химикатами, несколько погасло или пролетело мимо, но некоторые попали в цель. Яркое, белое, шипящее пламя рванулось с подносов, облака дыма вылетели из-под зонтиков. Искусственный свет бросил демонические отблески на осьминога и верх собора, озарил наши с Табби искаженные ужасом лица. Порошок магния, подумал я, без сомнения, смешанный с порохом так, чтоб вспыхнул особенно дьявольским пламенем. Спрут безмятежно и с интересом следил за дирижаблем — вряд ли эти жалкие вспышки могли встревожить существо, обитавшее столетиями рядом с настоящим вулканом, а на стеклянные глаза нескольких камер поглядывал даже с любопытством.
Дирижабль начал разворот — его миссия явно удалась, но случайный порыв ветра резко швырнул его обратно к куполу. И тогда спрут с внезапностью, которая оказалась убийственно неожиданной для всех, кто находился в гондоле, хлестнул золотым навершием, сокрушая хрупкую деревянную гондолу, разнося в щепки руль, прочие детали и рейки.
Вниз, на Чипсайд, посыпались бесчисленные обломки дерева, а три подноса с горящим магнием, оставляя за собой длинные полосы яркого пламени, спланировали на церковный двор, по Божьей милости далеко от собравшейся толпы. Несколько отлетевших щепок пронзили ткань баллонов, и дирижабль закрутился; прорезиненная ткань хлопала, как простыни на ветру. Камеры вылетели наружу, следуя за прочим мусором, когда корма разломанной гондолы осыпалась вниз, несколько причальных канатов оторвались от оболочки. Мне слышны были восторженные крики любовавшихся ярким зрелищем зевак, явно утративших способность мыслить здраво и осознать степень опасности, грозившей им, если воздушное судно взорвется над их головами или окончательно развалится.
Неуправляемый дирижабль сносило волей ветра через город, он снижался в направлении Хемпстед-Хит; из обломков гондолы выглядывали два счастливчика с бледными от страха лицами; они цеплялись за обломки, вознося Господу молитвы о спасении и каясь в прегрешениях.
Спрут вытянулся исполинским телом, отклонившись назад и следя за приближением двух военных цеппелинов, выкинувших на прочных такелажных канатах огромную грубо сплетенную сеть с грузилами. Понятно, что они собирались опутать спрута и сдернуть его с купола вместе со всеми его трофеями, то есть и с сэром Гилбертом. Прикрепленные к сети на равных расстояниях шары с горячим воздухом, совсем как стеклянные поплавки на сетях норвежских ловцов трески, — несколько дюжин, помогали громадной ловушке висеть ровно. Под каждым шаром болтались свинцовые грузы и проходил мощный канат — чтобы затянуть сеть намертво, когда ее сбросят.
Гилберт Фробишер цеплялся за удерживающее его щупальце, как полная сил прилипала. Наконец увидев нас — свой шанс на спасение после двух ужасных часов плена, — стоявших двадцатью футами ниже, он закричал что-то, обращаясь к спруту в рупор, хотя чудовище, глухое к огромным колоколам, вряд ли внимало его предложениям, в чем бы они ни состояли. Но на нас исполин всё же посмотрел. Табби протянул ему шар амбры, словно Атлас, надеющийся избавиться от своего бремени, но осьминог с презрением отдернул щупальце. Я слышал, как раздается наверху голос сэра Гилберта. Он кричал в морской рупор, адресуясь теперь к нам двоим. До меня дошло, что старик прощается, и мое сердце упало.
— Люблю тебя, племянник! — кричал он Табби. — И мои наилучшие пожелания тетушке Летиции в Корке! Убедись, что она ни в чем не нуждается!
А потом он крикнул и мне:
— Прощай, Джек! Ты заслужил памятный дар!
Осторожно, обеими руками, он бросил мне рупор, и я поймал его как раз тогда, когда два дирижабля появились над нами. Дождь хлестал сейчас так, что невозможно было глянуть вверх, и тем не менее Табби отказывался отступать — он стоял, держа амбру над головой, широко расставив ноги. Я догадался: он уверен, что сеть, повисшая над нами, захватит и его, и он вознесется во славе со своим дядюшкой и спрутом, чтобы увидеть всё до самого конца; великая храбрость, как сказал Гилберт месяц назад, в ту роковую ночь в Пеннифилдз, или полное сумасшествие.