Но такого не случилось. Щупальца, в том числе и то, что удерживало Гилберта Фробишера, опустились. С громадным облегчением, накатившим на меня, я осознал, что спрут решил отпустить старика. Готов поклясться, что прочел это намерение в его глазах, несмотря на дождь и хаос. Дирижабли кружили над нами, сеть была туго натянута, двигатели давали то задний, то передний ход, удерживая воздушные суда на позиции. Ветер стих, и это было благом для военных с дирижаблей. Они будут действовать быстро.
Я отставил рупор в сторонку и поднял руки, чтобы помочь Гилберту приземлиться, но в самый критический момент заметил движение слева от себя, — это меня ужасно удивило, потому что я совершенно позабыл о мире вне нашего орлиного гнезда. В тени за моей спиной возникла быстро шагающая фигура в пенсне и хомбурге — несомненно, Люциус Ханиуэлл. В его вытянутой вперед руке был револьвер. Прежде чем я успел среагировать, грохнул выстрел, и, к моему ужасу, Табби, получивший пулю в плечо, начал разворачиваться и падать. Он повалился на перила и заскользил по ним, рискуя вот-вот перемахнуть ограду и оказаться сотнями футов ниже, на церковном дворе. Я прыгнул на Ханиуэлла, который, направив ствол револьвера на меня, продолжал идти к Табби, явно собираясь завладеть амброй, пока спрут не вернет ее себе или она не улетит в пустоту. Сбитый прицел дал выстрел в никуда, и я, ухватив негодяя в пенсне правой рукой за запястье, ударил его коленом в живот, повалил и вдавил в пол. Табби усилием воли оторвался от балюстрады, рубашка его уже намокла от крови у плеча, но он всё же подхватил амбру и сел, придерживая ее. Щупальце бережно поставило рядом с нами сэра Гилберта и отдернулось — спрут покинул компанию с двумя наиболее обожаемыми им предметами. Старик пронзил свирепым взглядом Ханиуэлла, словно хотел убить его немедля, а затем перенес внимание на своего раненого племянника.
Ханиуэлл внезапно задергался, извиваясь под моим весом, слюна брызгала из его рта, когда он вопил совсем по-обезьяньи. В единый миг он перестал быть безупречным джентльменом и бизнесменом, как его описывал Гилберт. Все его невероятно затратные махинации развалились. Голова негодяя дергалась в мою сторону, словно он пытался укусить меня, и я занес кулак, чтобы лишить его сознания, но прежде, чем я успел ударить, меня отбросило мокрое, упругое, невероятно тяжелое щупальце. Ханиуэлл попытался вскочить, по-прежнему сжимая револьвер, но то самое щупальце, что отшвырнуло меня, обвило его поперек груди вместе с руками — пальцы безвольно разжались, револьвер грохнулся на пол; ноги подонка задергались в воздухе, как у повешенного. А потом золотой ананас вылетел ниоткуда, просто с небес, и снес с плеч голову Ханиуэлла — как была, с выпученными глазами, она полетела на церковный двор, прямо в толпу, начавшую визжать. Осьминог швырнул безголовое тело прочь, будто мусор, и я наблюдал, как оно летит сквозь ветви деревьев до Нью-Чейндж-стрит.
Хлопки и треск, раздавшиеся сверху, заставили меня с ужасом подумать, что снайперы в больших гондолах пытаются убить спрута. Но их ружья били по шарам, несшим сеть, и те лопались один за другим; сеть провисла, а затем упала на мантию спрута, спутав четыре или пять щупалец; свинцовые грузы бухали по куполу. Дирижабли висели вверху так тесно, что закрывали мне небо. Я был уверен, что осьминог обезопасит себя, уцепившись за шпиль собора, может, даже попытается сбросить какое-нибудь из воздушных судов на землю. Однако, к моему удивлению, исполин втянул все свои щупальца в сеть, отказавшись от долгой борьбы.
Два огромных цеппелина стащили осьминога с купола, ужасно медленно — ныряя и поднимаясь, с явным усилием, набрали высоту. Неровно и неспешно они двинулись в сторону реки, пока спрут висел внизу, тихо, как мертвый. Низведенные до статуса простых зевак, мы обеспокоенно следили за происходящим с нашего насеста. Рука Табби уже была в повязке и на перевязи, которые Гилберт выкроил из собственного сюртука перочинным ножом. Табби взмок, силясь скрыть боль от раны. На лице старика отражалась смесь переполнявших его чувств от ран иного сорта: часть его души повисла теперь в сети, проданная за шар китовых выделений и за расходы на гигантское животное, оказавшееся верным, как собака. Лицо Гилберта изменилось, когда я посмотрел на него, и ликующая радость загорелась в его глазах. Осьминог начал подтягиваться вверх несколькими свободными щупальцами, пробираясь по причальным канатам к ближнему дирижаблю, который начал снижаться, потому что на него приходилось всё больше и больше веса.