Возвратилась дамочка, жуя теплый хлебный мякиш, как раз вовремя, чтобы увидеть изголодавшегося Ньютона, получившего наконец свои сливы и уплетавшего желтоватые плоды целыми горстями. Как со слов пораженной женщины писала впоследствии «Таймс», шерсть обезьяны густо покрывали потеки липкого сока, а сам Ньютон (эти сведения недостоверны) непрерывно и весьма звучно хохотал, потрясая над головой шкатулкой, зажатой в лапе на манер кастета. Хозяйка тележки исторгла истошный крик, не забыв «воззвать к Всевышнему о поддержке в сей ужасный час».
Как мне представляется, реакция Ньютона была совершенно логична. Уже однажды лишенный людским обманом причитавшихся ему фруктов, орангутан не мог стоически терпеть подобное поругание. Он сунул свою «адскую машинку» в гору слив, схватил тележку за оглоблю и гигантскими прыжками устремился вместе с ней по Олд Пай к улице Сент-Эннс.
Инспектора Марлебоуна одолевало жгучее желание поскорее докопаться до сути утреннего происшествия, которое на данный момент выглядело откровенным безумием: пришелец-одиночка явился из космоса, чтобы тут же сбежать куда глаза глядят. Нелепые доклады о пламенеющих агрегатах и завывающих великанах самого угрожающего вида, начиная утомлять инспектора, испытывали прочность его терпения. В слухах и сплетнях, во все времена костью застревавших в горле властей, простое население души не чаяло, — здесь, как и всюду. Крикливые заголовки типа «Вторжение с Марса!» и «Жуть из Сент-Джеймсского парка!» повергли горожан в сильнейшее волнение, так что к девяти часам утра в Лондоне уместно было бы объявить внеочередной выходной. Стоило несчастному Марлебоуну переступить порог Скотланд-Ярда, как ему представили доклад о совсем свежем, но уже успевшем обрасти массой преувеличенных подробностей происшествии с тележкой торговки сливами, а ведь инспектор только-только начинал привыкать к мысли, что никакой космической посудины не прилетало вовсе, не было ни заросших шерстью пришельцев, ни страшных устройств неизвестной взрывной силы, а всё перечисленное — лишь кошмарное следствие устриц под испанское вино, коими он наслаждался накануне вечером! Всё рухнуло: в Скотланд-Ярд поступали всё новые панические донесения, горожане массово затачивали кухонные ножи, и, наконец, в кабинет Марлебоуна влетел всерьез озадаченный Уильям Кибл, за которым тенью следовали два констебля с одинаково угрюмым выражением на лицах.
Кибл, коему обыкновенно импонировала романтика приключений, всё же предпочитал держаться от них подальше и, в придачу оставшись без заслуженного сна после ночных трудов в мастерской, он не особенно твердо держался на ногах. Вопросы, которыми его забросал Марлебоун, вконец озадачили игрушечника, посчитавшего их сущей несуразицей. Загадочные металлические ящички поначалу не упоминались вовсе; инспектор в первую очередь интересовался подозрительными сношениями Кибла с космическими захватчиками, пребывая в полнейшей уверенности, что доставленный субъект практически в одиночку несет всю ответственность за толпы любопытных, которые с визгом носились теперь взад-вперед по улицам, спеша к парку в намерении увидеть накрытый брезентом шар космолета на берегу пруда и отыскать некие чудесные подарки, дождем просыпавшиеся с небес на Лондон.
Кибл всё отрицал, ссылаясь на невиновность и неведение: по версии мастера игрушечных дел, он впервые слышал об инопланетном вторжении и, будь его воля, предпочел бы не иметь никакого отношения к подобным выкрутасам. Крайне уставший Марлебоун слушал игрушечника весьма скептически, а шумное появление взбешенного лорда Плейсера (который к тому же был бледен и мутен взором после ночи, проведенной в клубе за картами и бренди) вконец испортило настроение инспектору.
Одно дело измываться над Киблом, и совсем другое — говорить с лордом Плейсером! Мигом натянув улыбку, Марлебоун пустился в объяснения: игрушечник, по всей видимости, замешан в зловещем сговоре с космическими пришельцами, а перехваченный по пути от него к достойному лорду металлический ящичек (впоследствии утраченный) содержал, надо полагать, мощное взрывное устройство неизвестной природы. Всё это звучало довольно дико, и Марлебоун кусал себе локти, жалея, что не прихватил с собой из парка Джека Оулсби, который мог бы ткнуть обвиняющим пальцем хоть в кого-нибудь. Выслушав инспектора, лорд Плейсер, которому на эту минуту было известно даже меньше, чем его шурину (только при упоминании серебряной коробки в сознании Кибла хоть что-то забрезжило), немедленно решил, что способен запросто объяснить весь этот вздор. Из его показаний следовало, что Уильям Кибл несомненно был сумасшедшим, буйнопомешанным, который вознамерился с помощью своих поделок и фантазий свести с ума целый город просто шутки ради. Насколько достойный лорд мог судить, такая версия всё объясняла (если на миг забыть об ужасе ситуации, ведь его вытащили из теплой постели и, доставив в Скотланд-Ярд, обвинили в пособничестве космическому вторжению), отличаясь простотой и изяществом. Лорд твердо придерживался того мнения, что почти всё вокруг можно списать на безумие, и уж тем более — причуды его шурина, реальные или надуманные.