— Мы в гробу, — констатировал Финн, — сомнений никаких. Но я ставлю всё, что у меня есть, на профессора и старого мистера Мертона. Они уже в пути.
— Ну конечно, — согласился я.
— А вы посмотрите сюда, сэр, — Финн кивнул на прибор. Кристалл светился отчетливее, из самой глубины, и на ощупь был горячим, как кровь. — Думаю, оно просыпается, — продолжил парнишка. — Что оно делает, как вы думаете?
Слово «просыпается» встревожило меня.
— Делает? — переспросил я. — Боюсь, не имею представления. Профессор Сент-Ив, кажется, полагал, что оно стало причиной очень странного поведения скота, но это мало что говорит.
— Скота? Точно? — Финн недоверчиво посмотрел на меня.
В этот миг прямо под нами раздался отчетливый и глубокий, зародившийся, казалось, где-то на самом дне трясины чмокающий звук — будто кто-то втянул в себя большую макаронину; аппарат вздрогнул и сместился. Мы застыли. Теперь я был уверен, что освобождение троса погубило нас и что когда-нибудь кто-нибудь — Фростикос или Сент-Ив — выудит из этой трясины подводную камеру с двумя трупами внутри.
Но мы не погружались! Аппарат еще раз дернулся, застыл на пару минут, а затем нас затрясло, словно осиновый листок на ветру. А на берегу приспешники Фростикоса завтракали, устроившись как дома — чайник, две кружки, всё очень изящно сервировано — явно чтобы помучить нас. Спэнкер положил на здоровый ломоть хлеба несколько ложек джема, поднял его в издевательском приветствии, а потом сожрал в три укуса. Долговязый собрался, похоже, отсалютовать нам кружкой, но заметил, что с нашим аппаратом не все в порядке, поставил ее на траву и уставился на нас, явно напряженно размышляя над увиденным.
А мы — мы не тонули, мы поднимались в небо!
— Двинулись! — объявил Финн, словно так и должно было быть. — Это всё прибор, он для того и сделан, ей-богу! Это как шары с горячим воздухом, ну, похоже.
Звучало это объяснение полным бредом. Как такое могло зависеть от металлического каравая с кристаллом? Шар с горячим воздухом? Но наш подводный аппарат вел себя именно так. Теперь мы смотрели на негодяев на берегу с высоты, медленно, но неуклонно поднимаясь. Долговязый кричал что-то Спэнкеру, который ловко вскарабкался на дерево и полез по ветке, мимо которой нас уже пронесло. Теперь он выглядел озадаченным и встревоженным и сразу начал действовать — ухватился за свисающую с нашей камеры веревку, которая начала разматываться, словно зачарованная змея, и повис на ней. Аппарат вздрогнул под дополнительным весом и, перестав мелко трястись, начал было опускаться, но потом застыл в воздухе. С минуту мы лениво раскачивались в одной точке. А затем снова устремились ввысь — двинулись, как определил это Финн, — с болтающим ногами, извивающимся Спэнкером в качестве балласта.
— У него крыша поехала, — ухмыльнулся Финн. — Чего он цапнул веревку, когда до лебедки всего ничего?
— У него с крышей, похоже, всегда были проблемы, — сказал я.
Еще некоторое время Спэнкер, тщетно стараясь совершить то, с чем не справлялась гравитация, тряс и раскачивал нас. А затем, видимо осознав, что оказался на опасной высоте и что мы летим по ветру, словно натуральный воздушный шар, разжал руки, намереваясь приземлиться на останки фургона. Наша камера стала легче, и ее снесло в сторону. Мы вовремя выглянули, чтобы увидеть, как Спэнкер перевернулся в воздухе и вошел головой в болото всего в паре футов от фургона с силой, достаточной, чтобы погрузиться до пояса — одна рука придавлена к боку, а ноги торчат, как на картине о падении Икара. Свободная рука и ноги угодившего в смертельную ловушку негодяя яростно двигались, затягивая его всё глубже. Долговязый сорвал веревку с узлами, которую так удачно завязал сам Спэнкер, и поспешил на помощь, но находился он слишком далеко. Ветер сносил нас к северу, позволяя рассмотреть происходившее внизу со всех ракурсов, и мы видели, как долговязый делал очередную попытку набросить веревку на щиколотки своего напарника в тот самый момент, когда тот окончательно исчез в глубине.
По правде говоря, то было жуткое зрелище, несмотря на преступные намерения Спэнкера, и мне пришла в голову странная мысль, что лучше бы и не знать его имени. Впрочем, ничего странного в этом не было. Я попытался сформулировать свои соображения в философском ключе, чтобы поделиться ими с Финном, но парнишка уже сам задумчиво покачивал головой.