Мы едва успели занять позицию возле задней двери, когда раздались треск и грохот падающей основной, рев Табби и топот убегающих ног. Я воздел трубу и двинулся вперед, но тут дверь распахнулась, и навстречу мне вылетел Помазок в надвинутой на нос шляпе, волоча холщовую сумку. Он явно собирался удирать проторенным путем через лес, только сделал бы это позже, не преследуй его Табби. Я бросился вперед, пригнувшись и занеся трубу на манер крикетной биты. Помазок попытался притормозить, но по инерции скатился по ступеням деревянной лестницы, чудом не потеряв равновесие, и понесся на меня, размахивая сумкой. Я получил серьезный удар по плечу, отбросивший меня в сторону, но, падая, размахнулся трубой и крепко влепил ему сзади по ноге, под колено. Сумка вылетела у негодяя из рук, а сам он немного съехал вниз по склону. Элис подхватила сумку, и всё закончилось.
Тут подбежал Табби, пыхтя и отдуваясь, как кит.
— Внутри прямо ломбард, — сказал он, топая к поверженному негодяю.
Чудом, несмотря на все кувырки, на Помазке оставалась шляпа, которую Табби сдернул теперь с его головы и пару раз хлестнул ею по физиономии.
— Ты в присутствии леди, проклятый мерзавец! — рявкнул он и запустил шляпу с холма, где она исчезла за озаренным луной валуном. Помазок глянул на него с ненавистью, казалось готовый взорваться.
Элис распустила завязки сумки, заглянула внутрь и вытащила две асбестовые шапки. Бросив их мне, она стала изучать ее содержимое дальше.
— Серебро Сидни, — сказала она. — Столовое серебро и канделябр.
Затем она достала сумочку с застежками и отщелкнула их.
— Драгоценности — драгоценности Сидни — и изрядное количество монет. Вот еще моя брошь и мое ожерелье…
— Ты ползучий кусок грязи! — Табби грозно занес дубинку над головой Помазка. Тот съежился, уверенный, что сейчас его ударят, но Элис покачала головой.
— В дом его, — сказала она, — быстро.
Не подумав, я схватил Помазка за ворот пальто, крутанул кистью и вздернул его на ноги. Но быстрее, чем я успел что-то сказать, он выхватил из ножен в сапоге короткий клинок и полоснул меня по руке, распоров рукав моего пальто. Я ощутил, как лезвие рассекло кожу, затем острую боль и горячую кровь на предплечье. От неожиданности я разжал руки, отшатнулся и тяжело сел. А Помазок по-заячьи стремительно метнулся в заросли. Табби кинулся в погоню, но скорость была неравной, и когда я присоединился, капая кровью, Помазок уже исчез в сумраке леса.
Вскоре вернулся Табби, казавшийся совершенно несчастным. Я не мог ничего сделать, кроме как произнести извинения, хотя, разумеется, смысла в них не было. Никто из нас не заметил ножа, и всё могло окончиться гораздо хуже.
— Я в порядке, — заверил я Элис, заметив, как она встревожена. И, зажав рану как можно крепче, я подарил ей лучшую из своих улыбок.
Не говоря ни слова, мы вошли в хижину. Фонарь Помазка всё еще горел там, где стоял, когда Табби вынес дверь, которая валялась поперек проема. Комната была завалена крадеными вещами — фарфором, безделушками, картинами, мехами и разной одеждой. Помазок был усердным воришкой. Как он рассчитывал скрыться со всем этим добром, ума не приложу, разве что поблизости ждала телега. Возможно, вернулся только за деньгами и драгоценностями… Однако времени на разгадывание этой загадки у нас не было — возможно, почтовая карета уже готова к отправлению. Болтаясь здесь, мы рискуем привлечь к себе внимание и даже отстать.
Элис обработала мою рану джином, соорудила перевязь из шелкового шарфа, и мы выбрались через заднюю дверь, аккуратно закрыв ее за собой. Элис несла холщовую сумку. Я чувствовал себя превосходно, несмотря на располосованную руку. Мы вернули украденное у Элис и ее племянницы и получили еще две асбестовые шапки в придачу. Мы не прекратили раз и навсегда злодейства Помазка, но поубавили ему ветра в парусах — настоящий прогресс, как по мне, и вся работа заняла лишь полчаса.
Карета ждала во дворе, лошади топали и фыркали, с юга дул свежий ветер со слабым привкусом соли. Джон Гантер с весьма взволнованным видом стоял у нашего багажа. Увидев нас, он, помахивая чем-то вроде мятого конверта, помчался навстречу.