Разноцветно одетые мужчины и женщины танцевали на ходулях, ходили высоко над нашими головами по толстой веревке, огнеглотатели и жонглёры восхищали толпу. Маленькие дети бегали вокруг и гремя выдолбленными тыквами, выпрашивали медную монетку для животных, а возможно и две, если кому нравилось представление.
Посреди этих красочных фигур я увидел Армина. Он был одет так же красочно, как и другие и именно он решал, кто что куда убирал и ставил. Я позвал его по имени, и он обернулся. Его глаза искали того, кто кричал, но не остановились на нас, а пробежали мимо.
Лиандра тоже удивилась.
— Он очень похож на Армина.
— Я знаю, кто он. Это брат Армина, Голмут.
Голмут снова вернулся к своей работе, и я решил не заговаривать с ним, а позже сообщить Армину, что в город приехал цирк.
— Хм, — хмыкнула Лиандра. — Похоже, что Армин сказал тебе правду.
Я кивнул. Всё же был уверен, что есть ещё много всего, о чём он не упомянул.
— Я никогда раньше не была в цирке, — сообщила Лиандра.
Высоко над нами молодая женщина на канате размахивала обручем, она оступилась, но смогла удержаться наверху. На прямых ногах она пролезла через обруч, выпрямилась и поклонилась бурным аплодисментам. Как и все в толпе, мы с Лиандрой затаили дыхание, когда она чуть не упала.
Я остановил одного из уличных торговцев, купил у него целую коробку с шестью медовыми пирожными и взял Лиандру за руку. Потянув её к входу, я бросил одному из мальчишек две медные монетки в чашу и выбрал лучшие места из тех, что были ещё свободны.
Манеж состоял из круга соломенных тюков, завёрнутых в тяжёлый лён, наверняка, сорок шагов диаметром. Вокруг него, на три четверти круга, были возведены трибуны, Только четвёртая часть из них, та, что в середине, была готова. Слева и справа от нас рабочие ещё устанавливали сиденья. Круг манежа был по щиколотку заполнен песком. На входе я увидел маты из сплетённых пальмовых листьев, лежащих под песком.
Когда мы сели, видимо, как раз закончилось одно из представлений. Две легко одетые девушки держась за руки и выполняя большие, пружинистые прыжки, как раз покидали манеж. Их длинные, чёрные косы синхронно подпрыгивали вместе с ними.
Прямо напротив наших мест круг из соломенных тюков прерывался. Там была возведена высокая платформа. На ней сидели красочно одетые музыканты, которые теперь заиграли музыку, чтобы заполнить пробел между выступлениями.
Барабаны, рожки и флейты… Мои уши не привыкли к таким звукам, но другим зрителям музыка, казалось, понравилась.
Лиандра прислонилась ко мне и осторожно выбрала одно из медовых пирожных. Она уже весь день чем-то лакомилась, и я был доволен. Напряжение последних дней отпечаталось на её лице.
Под платформой висели тяжёлые красные шторы, они образовывали вход в манеж. Теперь там что-то зашевелилось. По невидимому сигналу музыканты закончили играть музыку и начали барабанную дробь, которая постепенно убыстрялась, пока барабанные палочки не стали двигаться так быстро, что их почти не было видно. И, как мне казалось, вся площадь задрожала от ритма литавры.
Постепенно другие барабаны стихли, только ещё литавры сотрясали воздух, затем ритм изменился на ритм скачущих лошадей. Было такое ощущение, будто слышишь, как они приближаются, и когда уже казалось, что литавры не могут стать ещё громче, через красный занавес, который отдёрнули только в самый последний момент, ворвалось двадцать всадников.
Я слышал о ней — тяжёлой имперской кавалерии. Ещё задолго до того, как Асканнон отрёкся от престола, она уже исчезла. Пока что я ещё не сумел выяснить что с ней случилось, но однажды в храме Борона видел стенную роспись, изображающую, как тяжёлая кавалерия атакует на полном галопе. И именно такое ощущение было у меня сейчас.
Одно мгновение я, распахнув глаза, мог только изумлённо смотреть, затем различил тонкую жесть: тяжёлые доспехи всадников были всего лишь имитацией.
Больше у меня не осталось времени, чтобы размышлять над тем, что я увидел, потому что атакующий строй нёсся на нас на полном галопе. Стук копыт тяжёлых лошадей смешался с ритмом ударяющих литавр. На самом деле казалось, будто земля дрожит.
Я уже видел, как они врезаются в трибуну, когда, уже почти слишком поздно, они развернули лошадей влево или вправо и разделившись на две упорядоченные формации, с грохотом пронеслись вдоль круга манежа.