— Не стоит.
Он держал ее руку, очень крепко, и она не пыталась отнять ее.
— Вот, — второй рукой она порылась под одеялом и извлекла из-под него металлическую флягу. — Выпей чаю.
Он снял с фляги крышку и сделал глоток.
— Вкусно. Вот только вкус у молока какой-то… ненастоящий.
— Из моего аварийного пайка. Сгущенное и облученное. В американской армии дают «таблетки самоубийства», а в британской — чай. Я берегла его для особого случая. Разве может быть что-то более… э-э-э… особенное?
Он пил чай и, казалось, полностью ушел в себя.
Байсезе было интересно, не появился ли наконец-то и у него шок от Слияния. У каждого он проходил по-своему.
— Ты в порядке? Просто вспомнила дом?
Она кивнула.
— Мы мало друг другу о нем рассказывали, да?
— Наверное, для нас это слишком болезненные воспоминания.
— В любом случае, расскажи мне, Джош. Расскажи о своей семье.
— Я пошел по стопам отца. Он тоже был журналистом и освещал события Гражданской войны, — которая, вдруг поняла Байсеза, в прошлом Джоша произошла всего двадцать лет назад. — Он получил пулю в бедро. В итоге в рану попала инфекция и через два года он умер. Мне тогда было всего семь лет, — он говорил шепотом. — Я спросил у него, почему он стал журналистом вместо того, чтобы идти воевать. Тогда он сказал, что кто-то должен был смотреть на войну со стороны, чтобы потом рассказать о ней остальным, иначе они могут начать думать, что ее никогда не было. Я ему верил и стал журналистом. Порой я возмущался тем, что моя судьба была предопределена еще до моего рождения. Но мне кажется, что это не так уж и странно.
— Спроси об этом у Александра.
— Хорошо… Моя мать еще жива. Или была жива. Жаль, что я не могу сказать ей, что со мной все в порядке.
— Возможно, каким-либо образом она об этом знает.
— Виз, я знаю, с кем бы ты сейчас была, если бы…
— С моей маленькой дочерью, — сказала Байсеза.
— Ты никогда не рассказывала мне о ее отце.
Она вздрогнула.
— Он был красивым лодырем из моего полка. Представь себе Кейси без обаяния и понимания важности личной гигиены. Между нами вспыхнула страсть, и я была беспечной. Напились и забыли предохраняться. Когда родилась Майра, Майк был… в растерянности. Он не был плохим человеком, но мне было уже все равно. Я хотела ее, а не его. Как бы там ни было, он погиб. — Байсеза почувствовала, как у нее защипало в глазах, и она протерла их ладонью. — Порой меня не было дома несколько месяцев. Я понимала, что провожу недостаточно времени с Майрой. Всегда обещала себе, что стану лучше, но никогда не могла привести свою жизнь в порядок. Теперь я застряла здесь, и мне приходится иметь дело с проклятым Чингисханом, а я просто хочу домой.
Джош провел ладонью по ее щеке.
— Мы все хотим этого, — сказал он. — Но, по крайней мере, мы есть друг у друга. И если мне суждено умереть завтра… Биз, ты веришь, что мы вернемся? Веришь, что, если появится новый разрыв во времени, мы будем жить снова?
— Нет. А может быть, что это будет другая Байсеза Датт. Но это буду уже не я.
— Значит, у нас есть лишь этот момент, — прошептал он.
После этого наступило неизбежное. Их губы встретились, их зубы соприкоснулись, и она утащила его к себе под одеяло, срывая с него одежду. Он был нежным и неловким — почти девственником, — но прильнул к ней с отчаянной, молящей страстью, которая эхом отозвалась в ней.
Она погружалась в древнюю, растекающуюся по всему ее телу теплоту.
Но когда все закончилось, Байсеза вспомнила о Майре, и чувство вины пронзило ее, как боль сломанного зуба. Внутри себя она обнаружила пустоту, словно раньше это было место Майры, а теперь оно навеки исчезло.
И она ни на секунду не забывала о Глазе, который зло над ними нависал. Отражения ее и Джоша застыли на его сверкающей поверхности, как насекомые, пришпиленные к деревянной доске булавками.
В конце дня Александр, завершив жертвоприношения богам перед предстоящей битвой, приказал собрать свою армию. Десятки тысяч воинов построились перед стенами Вавилона. Их туники были яркими, а щиты — вычищенными до блеска. Кони их ржали и рвались в бой. Несколько сот британцев, по приказу капитана Гроува, тоже выстроились в парадном порядке. Одетые в хаки и свои саржевые мундиры, они с гордым видом взяли винтовки «на караул».
Александр сел на коня и двинулся перед своей армией, произнося речь громким, чистым голосом, и слова его эхом отскакивали от стен Вавилона. Байсеза ни за что бы не догадалась, что под своим панцирем он носит страшные раны. Она не могла знать, о чем он говорит, но в ответе воинов она не сомневалась: грохот десятков тысяч мечей, ударяющихся о щиты и свирепый боевой клич: «Алалалалай! Ал-е-хан-дрех! Ал-е-хан-дрех!..»