— Он был немецким евреем, — сказал Абдикадир. — В ваше время он был… э-э-э… шестилетним мюнхенским школьником.
— Сами пространство и время могут быть искривлены, — ворчал Редди. — Как тогда мнение Эйнштейна могло бы помочь миру справиться с изменениями и не распасться на куски… И теперь вы говорите, что он был евреем, да еще и немцем… Это настолько невероятно, что хочется смеяться.
Тут все услышали тихий голосок телефону:
— Байсеза, есть еще кое-что…
— Что?
— Тау Кита.
— Что это? А, наверное, звезда?
— Звезда, похожая на Солнце. Расположена примерно в двенадцати световых годах от Земли. Я видел, как она стала новой. Она была тусклой, и к тому времени, как я ее заметил, ее свет уже угасал, уже прошел свой пик. Это длилось несколько дней. Но теперь…
Абдикадир погладил свою бороду.
— И что с того? — спросил он.
— Но такого не может быть, — ответил телефон.
— Как так?
— Новые звезды — двойные системы. Для того что они появлялись, обязательно должна присутствовать звезда-компаньон, которая отдает свой инертный материал звезде, которая со временем взрывается.
— А у Тау Кита звезды-компаньона нет, — сказала Байсеза. — Тогда как же она стала новой?
— Загляни в мои записи, если не веришь, — обиделся телефон.
Женщина недоверчиво посмотрела в небо.
— В свете всего происходящего здесь, проблемы со звездой кажутся мне маловажным и абстрактным вопросом. Может быть, было бы лучше, если бы мы вернулись к насущным делам. Этот телефон вот уже несколько дней, как стал преемником вавилонских астрономов. Скоро ли он собирается поведать нам о своих чудесных открытиях?
— Это уж как он решит. Он всегда себе на уме.
Редди засмеялся и обратился к телефону:
— Уважаемый сэр Прибамбас! Поведайте мне о результатах вашей работы. Да как можно подробнее, и не важно, что она еще не закончена. Я приказываю тебе!
— Байсеза? — сказал телефон.
Лейтенант Датт установила на нем некоторые ограничения, чтобы он ненароком не сболтнул британцам чего-нибудь лишнего. Но теперь она лишь пожала плечами.
— Все в порядке, телефон.
— Тринадцатый век, — ответил телефон шепотом.
Редди наклонился к нему ближе.
— Какой? — переспросил он.
— Невозможно сказать точно. Изменения в положении звезд незначительны. Мои камеры разработаны для работы при дневном освещении, и мне пришлось долго обрабатывать полученные изображения — эти тучи мне, как заноза в… В тот период случилось несколько лунных затмений. Быть может, если бы мне удалось обнаружить одно из них, то я бы мог определить даже точную дату.
— Тринадцатый век, вот как, — повторил Редди и в свою очередь посмотрел на небо, на котором местами были видны облака. — Шесть столетий от дома!
— Для нас — восемь, — добавила Байсеза угрюмо. — И что это должно означать? Небо может быть и тринадцатого века, но мир, в который нас забросило, явно не Земля в период Средневековья. Например, Джамруд к этому времени не относится.
— А может быть, тринадцатый век — это основание. Как подкладка, на которую крепятся остальные фрагменты времени, и в итоге у нас получится хронологическое лоскутное одеяло.
— Извините за плохие вести, — пискнул телефон.
Байсеза пожала плечами.
— Думаю, они скорее трудные для понимания, чем плохие.
Редди прислонился спиной к камню и завел руки за голову.
В толстых стеклах его очков отражались облака.
— Тринадцатый век, — повторил он с тоской в голосе. — Каким же удивительным оказалось это путешествие. Я думал, что командировка в Северо-Западную пограничную провинцию уже сама по себе является захватывающим путешествием. Но чтобы очутиться в Средневековье! Однако вынужден признать, что не чувство изумления я испытываю в данный момент. И даже не страха, если учесть, что мы потерялись.
— Что же тогда? — поинтересовался Джош и отпил немного лимонада.
— Когда мне было пять лет, мои родители отправили меня на учебу в частный пансион в графстве Хэмпшир. Это было обычным делом, потому что если родители — колонисты, то они всегда хотят, чтобы их дети заняли достойное место на родине. Но в пять лет я ничего этого не понимал и возненавидел то место, как только переступил его порог. Лорн Лодж — Дом отчаяния! Признаюсь, меня регулярно наказывали за то, что я просто был самим собой. Мы с сестрой находили утешение в том, что играли в Робинзона Крузо. Вот уж не думал, что когда-нибудь я им стану на самом деле! Интересно, где сейчас бедняжка Трикс… Но теперь я понимаю, что то, что доставляло мне тогда наибольшую боль, было чувство, что меня бросили — как позже я сам себе это объяснял, — предали мои собственные родители, отправив в унылое место, в котором господствовали боль и страдания.