Мы поставили Dire Straits и уселись на полу у меня в комнате, привалившись спинами к кровати. Весь вечер разговаривали, разоткровенничались как никогда раньше.
Он рассказывал про свою семью, про сестру. Я рассказывал про свою семью и про то, как мы поговорили с Эсекьелем. Много смеялись – никогда нам не было так весело вместе.
Солнце садилось, комнату заливал оранжевый свет, диск доиграл. Мы помолчали, а потом Мариано признался, что влюблен в Марию Эухению, с которой мы еще в детский сад ходили. Я и не подозревал, что он может влюбиться – в Марию Эухению или в кого-то еще.
Мариано был страшно рад, потому что она тоже ехала в Пунта-дель-Эсте, и там он собирался признаться ей в любви. Думаю, из-за того, что он мне открылся, и из-за недавнего разговора с Эсекьелем я и решился рассказать ему, хотя раньше сам себе поклялся не рассказывать никому.
– Я выяснил, почему родители сердятся на Эсекьеля.
Мариано заинтригованно посмотрел на меня.
– Потому что у него СПИД.
Мариано промолчал, ничего не спросил. Я тоже молчал.
– Ты, наверное, с ним больше не увидишься, – наконец тихо проговорил он.
– Увижусь, конечно. Он же мой брат.
Мариано скривился и покраснел.
– Да ладно, не дури. Он тебе все равно что не брат – много лет ты на него чихать хотел. Не встречайся с ним больше. Ты что, не понимаешь, что можешь заразиться?
– Сам не дури. Не могу я от него заразиться.
Вид у Мариано был возмущенный.
– Поздно уже, – сказал он и ушел.
Волшебство рассеялось. Больше он не возвращался.
21
За пару дней до Рождества мы уехали за город.
Рождество встретили только с бабушкой и родителями. А на Новый год приехали мои дяди и тети и Эсекьель.
Я очень радовался: когда кругом столько народу, гораздо легче проводить время с Эсекьелем. Теперь у меня не осталось сомнений, мне было с ним хорошо. Я любил оставаться с ним вдвоем.
Четыре дня мы гуляли, катались верхом, сидели под плакучей ивой и болтали.
Как-то вечером я помогал ему варить кофе, а он разбил чашку и порезал руку. Мы оба замерли. Я смотрел на кровь и на чашку, вспоминал Мариано и думал, что, возможно, он не так уж неправ. Эсекьель, кажется, понял, как я испугался, но ничего не сказал.
В тот Новый год мне впервые налили спиртного, бокал шампанского под бой часов.
Я с радостью вспоминаю те дни.
Когда Эсекьель уехал и остались мы с родителями и бабушкой, я принял решение снова его увидеть, хоть пока и не знал как. Зато я точно знал: что бы ни связывало меня с Эсекьелем – тайна, любопытство или что-то еще, – связь эта настоящая, искренняя.
И я должен был сделать так, чтобы она не оборвалась.
22
За оставшееся лето я так ничего и не придумал.
Все решилось само собой в марте.
Мы вернулись домой за неделю до школы, и я первым делом позвонил Мариано. Я хотел узнать, как у него прошли каникулы и что там получилось с Марией Эухенией. Звонил несколько раз, а его все не было дома. И сам он не перезванивал. Я не мог понять, в чем дело. Обычно мы созванивались после школы каждый день – редко когда забывали. А тут не виделись три месяца, и он мне не отвечал.
Я все удивлялся, но потом мама попросила меня помочь ей привести в порядок дом и особенно ее обожаемый сад, который после долгого отсутствия совсем зарос, и я подумал, что Мариано, наверное, тоже припахали.
Я не мог дождаться первого дня занятий – мне столько всего нужно было рассказать Мариано.
Я пришел в школу очень рано и стал ждать его у дверей. Издалека увидел, как он идет за руку с Марией Эухенией, и обрадовался за него. Он холодно и равнодушно бросил мне: «Привет», прошел мимо, не глядя на меня, и сел за парту с Марией Эухенией.
Наши одноклассники очень удивились: раньше мы всегда садились вместе, а теперь я сидел один, за три ряда от Мариано. На переменах он держался подальше от меня. Я ничего не мог понять. А потом сообразил, что он меня так «наказывает».
За то, что я брат спидозного.
Дома я заперся у себя в комнате и проплакал весь вечер. Я впервые столкнулся с нетерпимостью – но до смерти Эсекьеля мне предстояло столкнуться с ней еще не раз.
Я не понимал, почему Мариано так себя ведет, и не решался вызвать его на разговор. На тренировках по регби и на физкультуре он старался меня не касаться. Мне было невыносимо думать, что он так и будет меня игнорировать весь год, а потом и всю среднюю школу (с детского сада мы учились вместе и вместе должны были пойти в среднюю школу – ту же, где до нас учились наши родители, входившие теперь в ассоциацию выпускников).
Мариано был моим единственным другом, сколько я себя помнил. Я всем с ним делился, а он всем делился со мной. Я не понимал, почему он от меня отвернулся. И мне было одиноко.