Я достаю из кармана эту штуковину, она размером с папину ладонь, она гладкая и похожа на плоский камень, имеет обтекаемую форму, как однажды выразилась мама. После нажатия кнопки из неё выскакивает луч и устремляется он за мою спину, развернувшись, я вижу, что луч упирается в высокую башню вдалеке, именно к ней я и направляюсь. Когда я дойду до большой башни, значит я прошёл больше половины пути, так говорила мама.
Мама вообще очень умная, даже умнее папы, правда папа думает, что это не так.
Я забираюсь на плиту, под которой недавно спал, изо рта идёт пар, хорошо, что мама заставила меня тепло одеться, хоть я и упрямился изначально. Я глубоко вздыхаю, и чувствую слегка сладковатый аромат, значит скоро небо будет ярко-оранжевым, как апельсин. Недавно, когда я был с мамой и папой, я ел апельсин, он был ооооочень большой, с меня ростом, и невероятно сладким. Папа сказал, что апельсины, это единственные фрукты которые мутировали правильно. Как другие фрукты мутируют неправильно, я не знаю. Я не очень то понимаю, что значит мутировать, наверное, это значит, что апельсин стал правильно мутным. Но он совсем не мутный, а очень даже наоборот. И рос он на очень высоком и широком дереве, в аккурат на пути в нужную нам сторону.
Я иду внимательно поглядывая себе под ноги, ведь иначе, могу споткнуться, или чего хуже - переломать ноги, но я также должен поглядывать и по сторонам, чтобы заметить других людей быстрее, чем они заметят меня, и тогда должен спрятаться, а если негде, то должен лечь и не высовываться, не шевелиться, не должен выдать себя.
Я иду уже довольно долго, но башня совсем не приближается ко мне. Я устал и хочу есть. Крекеры трогать нельзя, они на крайний случай, я должен поискать еду где-нибудь неподалёку.
Оглядевшись, я примечаю, что сколько бы я ни шёл, всё время вижу одни развалины, всё сломано и разбито, всё в дурацком серо - жёлтом цвете. Нет ни травы, ни деревьев, вместо них оплавленные стволы. Я схожу с моей основной дороги, мне приходится перелазить через бетонные плиты, проползать под ними. Я оглядываюсь ещё раз, и вижу, в нескольких метрах от меня вывеска. Там написано «Ма...ны», должно быть магазины. Я ускоряю шаг, почти бегу, но одёргиваю себя, ведь мне нужно смотреть под ноги и по сторонам.
В магазин я захожу запыхавшийся и красный, с ужасным чувством голода. Стёкла все выбиты, а осколки покрыты чёрной копотью. По обе стороны обгоревшие полки, на которых лежат оплавленные куски пластмассы. Воняет здесь похуже, чем моя тряпка, которой я закрываю нос и рот. Но еды здесь нет совсем. Я прохожу прямо, под ногами хрустит стекло и куски пластика. Я вижу лист в прозрачной плёнке, который непонятно как сохранился. На нём читаю: «Магнитофоны раритетные. Цена зависит от года производства...», я не стал читать дальше. Наверняка, магнитофоны раритетные не имеют никакого отношения к еде.
Я разочарованно вздыхаю и от досады пинаю оплавленный кусок, наверное, магнитофона раритетного, но я не могу удержаться и больно падаю.
- Аааай, - я пугаюсь собственного крика, так долго я молчал. Но мне и есть от чего кричать. Кажется, я порезал руку и лицо. Руку точно порезал, я смотрю как кровь струйкой течёт по ладони и капает на стекла. Очень больно, и я начинаю хныкать. Я знаю, это мне не поможет, но мне больно и страшно, я хочу есть, а мамы нет, чтобы обработать рану. Я чувствую как по шее тоже течёт, думая, что это слёзы, вытираю рукавом, на нём остаётся красное пятно, и мне тут же жжёт правую щёку. Я не выдерживаю, и начинаю громко плакать, размазывая по лицу слёзы, сопли и кровь.
Но я быстро успокаиваюсь, ведь меня никто не жалеет, а сам себя жалеть я не умею. Я смотрю на свою ладонь, а из неё торчит кусочек стекла, меня тут же охватывает страх, что я от этого умру. Мама говорила, что умереть я могу от чего угодно, и поэтому должен быть очень осторожным. Папа в такие моменты цокал на неё, а мне улыбался и говорил, что всё будет хорошо.
- Всё будет хорошо, - говорю я себе и снова вздрагиваю. Кажется, я ещё заболел, мой голос очень хриплый, а горло начинает саднить. Это наверное от того, что я сплю на холодной земле.
Я снимаю рюкзак и достаю бутылку с водой.
« Если ты поранишься, то первым делом промой рану водой, а затем нанеси вот это средство» - говорил мне папа, протягивая тюбик с мазью, которая пахнет маслом.
Именно так я и поступаю, я лью на руку воду, но лью не транжиря, ведь она очень мне нужна. Теперь я вижу, что стекло довольно широкое, а когда касаюсь, то понимаю ,что оно ещё и глубоко вошло в руку.