Я беседовал с крестьянами, изобретателями, художниками, актерами… мир был полон жизни и стран, городов – великих и малых, и только одно огорчало меня – невозможность вместить все увиденное и услышанное, все пережитое и прочувственное в память. Я хотел бы ее сохранить, но человек не рассчитан на такой долгий срок и я сел за записи, оставляя дневники и мемуары без имени.
Смерть же больше тяготела к художественной культуре. Она притаскивала из каждого своего странствия по книжке и прочитывала. Ей было неважно – сказки или философские размышления, написанные они были безумцем или репрессированным…она тяготела к людям, стремилась их понять, а я пожимал плечами: мне казалось, что я давно понял людей.
Впрочем, случались и забавные находки. Однажды Смерть притащила мне книжку о человеке, который каким-то образом не старел. Вместо него старел портрет, нарисованный когда-то его другом. Но человек избрал порочный путь, впрочем…и тут я поделился со Смертью своими мыслями:
-Знаешь, он хотя бы умер. И не жил так долго.
-И всё-таки устал…- Смерть странно смотрела на меня, как никогда прежде. – А как устал тогда ты?
-Сильнее. Значительно сильнее. Я не живу. Я существую. Ни одно наказание не может быть таким, как мое. А я ведь…едва уже помню за что.
-Напомнить? – поинтересовалась Смерть.
-Не стоит, - я помрачнел. – Мне надо самому.
Никогда до тех пор я не просил ее забрать меня. Знал – начальство не позволит ей такого самоуправства. Но тогда впервые проявил слабость и взмолился:
-Прекрати это…
-Не могу, - она покачала головой, - меня саму прекратят, если я нарушу закон. Не я дала тебе это наказание, не мне его и снимать.
Кажется, тогда я рыдал и бился у нее в ногах, хватал ее за полы плаща, умолял и грозился, передавая через нее все умоление мира самой высшей силе.
Конечно, ничего не вышло. И я лукавил. Я точно помнил, что делал – в наказании память об этом дне должна была обжигать все. Я не помнил отца и матери, дома и любимой. Но я точно помнил те несколько роковых минут, серебро, обжегшие последовательно мои руки и первую беспомощную попытку к собственной смерти.
Я хотел их забыть. Но не мог. Память шла за мной. и я жил, впитывая каждой клеточкой уставшего и измотанного тела свою кару.
***
-Эй, - я сел рядом со Смертью и коснулся ее рукава, - это сказка. Ты ведь сама говорила, что уводишь людей мягко.
-А коса для тех, кто сопротивляется, - она кивнула и я вдруг понял. Она не из-за сказки расстроилась. Совсем. Нельзя карать людей, нельзя уводить их в вечность, иметь тысячу лиц и сотни имен и злиться на сказки.
Но что тогда? Неудачный день? Она как-то рассказывала, что был один старец…одновременно гений и полоумный, который никак не хотел умирать. Уж его и травили, и стреляли в него, и топили…
Может быть, опять что-то такое?
-Эй, - я уже настойчивее дернул ее за рукав, - что с тобой? Что ты скрываешь?
-Ты забываешься! – она попыталась вырваться, но не так, как это могло бы быть всерьез.
-Да, память человека плоха, - не стал скрывать я. – ну?
Смерть боролась с собою еще долгое мгновение, затем сдалась:
-ты прощён…
Я не понял, что значит «прощён». Это было для меня чужим значением. Но потом разум все-таки заставил меня встряхнуться: прощен?! Прощен?!
Я прощен. Я прощен…
Я вскочил, не помня себя от радости – я умру, теперь мне уготована смерть, и это долгожданное благословение небес, значит, всемогущий господь простил меня. О, милосердный! И это значит…
Вот только теперь я догадался взглянуть на Смерть. Она смотрела на меня со странным выражением, чем-то между яростью, сочувствием и тоской.
-Я…как это произойдет?
-Как подобает, - ответила Смерть.
-Мне будет жаль покидать тебя…
-Не стоит! – прервала она сурово. – Люди живут и умирают. Ты не умер и я привязалась к тебе. Но разве ты перестал быть человеком? Тебя бы простили все равно. Кто виноват в том, что я не сумела тебя отстранить от себя и пожелала компании? Знаешь, через вечность паршиво идти, однообразно и необходимо служа. Я увожу людей за черту жизни, чтобы дать жить другим. У меня никогда не было того, с кем я могла бы говорить, и кто читал бы мои книги со мной…
Она осеклась и закрыла лицо руками. Совсем как человек. Не открывая лица, продолжила:
-Мне не должно быть больно, но всё-таки болит…у меня нет сердца, но меня давит тоска. смешно, правда?
Мне не было смешно. Я чувствовал себя подлецом, точно так, как тогда. Я сел рядом с нею на колени и отнял ее руки от лица.