Лейла стояла у массивной, полуобвалившейся стены. Но не Лейла — Каллен. Он чувствовал: за этой гнилой перегородкой покоится то, что когда-то было его телом. Сердце билось в груди, как пойманный в ловушку зверь, готовый вырваться. Но взгляд оставался холодным, острым, сосредоточенным — как лезвие, что ждет команды.
Внизу раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Как удары молота по гробовой крышке.
Дверь со скрежетом распахнулась. На пороге появился Аллен. Его лицо напоминало маску, вырезанную из белого камня — гладкую, мёртвую, чужую. Лишь глаза — тусклые, с мертвым огнём в глубине — выдавали скрытое безумие.
Он оставил Феликса взаперти, в другой комнате. Один. Без выхода. Перед ним — экран, на котором транслировалась реальность. Аллен хотел, чтобы он видел всё. Каждую деталь. Чтобы чувствовал. Чтобы понял, насколько близка грань между жизнью и пустотой.
Аллен вошёл в комнату и нажал на рычаг. Со щелчком стена сдвинулась, и Лейла — Каллен — увидел себя. Бледное тело, почти неузнаваемое, недвижимое, окружённое трубками и аппаратами. Оно было похоже на восковую фигуру, из которой кто-то жадный и неведомый выкачал душу.
Аллен сел на стул рядом с телом, медленно, как в замедленной съёмке. В его руках — скальпель. Он вытирал его мягкой тряпкой, бережно, как старик, протирающий семейную реликвию. Его движения были точны, почти священны — будто он готовился не к убийству, а к жертвоприношению.
— Ты никогда не понимала, что такое настоящая боль, Лейла, — произнёс он почти шёпотом, не глядя на неё. — А я... я живу в ней. Каждый день. Когда смотрю в его глаза. В эти пустые, слепые глаза… Он не должен был выжить. Не должен был видеть.
Он медленно повернул голову. Их взгляды встретились.
— Теперь он видит призраков. Он слышит Смерть. Его разум... ломается. Я знаю, кто виноват. Это твоё проклятие. Калленово.
— Ты не понимаешь, на кого поднимаешь руку, — её голос был ровным, точным, без страха. Он звенел, как сталь. — Ты собираешься убить не того.
Аллен вздрогнул. Его пальцы сжали рукоятку скальпеля. Он провёл подушечкой пальца по лезвию. Тонкая капля крови выступила на коже.
— Не испытывай меня, — прошипел он.
— Тогда скажи, — она шагнула вперёд, и свет лампы вырезал на её лице тени старой боли, — что ты чувствовал, когда впервые упал с велосипеда? Левое колено — кровь, трещина, грязь. Ты орал, как раненый зверёныш. А кто нёс тебя в больницу?
Аллен замер. Его губы дрогнули.
— Или когда ты лежал под капельницей? Девять лет. Болезнь крови. Только один донор подходил. Я. Каллен.
Тишина нависла над комнатой, как чёрный саван. Воздух густел.
— Я — Каллен, — произнёс он наконец. Не Лейла. Не кто-то другой. Каллен. Здесь. Сейчас.
Мир будто сдвинулся. Стены задрожали, лампа мигнула, и скальпель со звоном выпал из его рук. Аллен пошатнулся, словно удар пришёлся прямо в грудь.
— Нет… — прошептал он. — Это не может быть правдой…
— Но ты знаешь, что это так. Чувствуешь. Всегда чувствовал. Помнишь старый шкаф в нашей комнате? Где я прятал тебя, когда мама кричала в подушку, а отец хлопал дверьми. Помнишь?
Аллен рухнул на колени. Его руки дрожали, он закрыл лицо ладонями, будто хотел вырвать из себя память.
— Я хотел… хотел отомстить… Но я… — его голос сорвался. Остался только хрип.
— Ты не чудовище, Аллен. Ты — человек. Просто заблудился. Искал выход — и нашёл тьму. Не иди по той же дороге, по которой шёл я. Не становись мной.
Аллен поднял заплаканные глаза. Лицо — белое, как бумага.
— А Феликс?..
— Он — шанс. Наш. Он не должен стать жертвой. Ни твоей, ни моей. Он — всё, что у нас осталось.
И в этот миг между ними не было прошлого, не было ярости, предательства, боли. Только два брата. Сломанные. Но всё ещё живые. Всё ещё способные выбрать — не смерть. А свет.
Склад висельников
Феликс сидел в комнате, где единственным источником света оставался мерцающий экран. Экран жил своей жизнью — вспышки, искажённые звуки, хриплые голоса, будто кто-то пытался заговорить с ним сквозь помехи. Голоса, которым не место в этом мире.
Но он больше не смотрел. Он не хотел.
Ни видеть Аллена. Ни Лейлу. Ни самого себя.
Комната будто жила. Сквозь тишину доносился едва уловимый скрип стен — как дыхание. Как предчувствие. Как будто стены наблюдали. Судили. Ждали.
Воздух стал вязким. В нём скрывался чей-то шёпот. Обволакивающий, липкий. Знакомый. — Не выходи… Останься… Здесь безопасно… здесь — всё закончится...
Он зажал уши, заорал, чтобы заглушить голоса, но они были внутри него. В коже. В костях. В крови.